Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
76 мин, 36 сек 3462
Повертев в руках какую-то книгу, Джабура бросает её на пол и, развалившись звездой на кровати, широко, уже сонно зевает, сладко и хрустко потягиваясь; Роб оставляет журнал и, не ступая на пол, ловко перелезает на подоконник, поджав ноги, и, подышав на стекло, рисует на нём корявые завитки.
— А где твой голубь, кстати? Сожрал ты его, что ль?
— Улетел, скотина. — Роб испепеляюще косится через плечо. — Это четвёртый. Я его кормил, лапку ему лечил, а он…
— Ничего. — Джабура ухмыляется почти сочувственно, без тени насмешки. — Найдёшь своего когда-то.
Роб чешет ухо и передумывает сердиться.
— Джабура.
— М?
— Как думаешь, что нас вообще ждёт? Не если мечтать, а так.
— Ну, работа там, любовь, женщины, зарплата, — Джабура неопределённо крутит пальцами, — всякие дела. Жизнь.
— Это понятно. А конкретно, вот как считаешь? — Мальчишка, прижавшись тёплой щекой к стеклу, смотрит, как в темнеющем безоблачном небе над туманным горным хребтом вдали — красной звёздочкой — мерцает аварийными фонарями самолёт.
— Не знаю. — Глаза у Джабуры задумчивые, тёмные и влажные. — Никто не знает.
На нарисованном от руки стенном календаре скоро начнётся отсчёт на июль.
По комнате гуляет свежий прохладный ветер — неделю назад пришла протрезвевшая после спячки весна, но темнеет рано, и, кажется, уже скоро наступит вечер; смотреть на часы не хочется, и Луччи до физической невыносимости кажется — снова, снова, заново, — что всё время слилось в единый однообразный поток, а он сам потерялся — так, что весь мир вокруг слился воедино, превратившись в боль и полумрак.
Вспоминается: голубь — седьмой по счёту, осенью подобранный, такой же белый и непокорный, как прежние, на каждого одно и то же имя, похожее на взмах крыльев, — улетел утром.
Не вернулся.
Дикий голубь — птица вольная. Будто на что-то ещё можно было надеяться.
Луччи, уткнувшись лбом в свернутое покрывало, съёживается и кусает себя за смуглое запястье — крепко и старательно, чтобы заглушить ставшее постоянным нытьё в кое-как заживающих под повязками и мазями лопатках — наверное, когда спина окончательно срастётся и швы снимут, он больше никогда не будет спать на животе, — а мысли о дрянной птице ушли подальше.
И чтоб заглохло в голове позавчера сказанное, когда пришёл кривой и всегда ехидный Бергман, глава третьего отдела. Бергман, который взял угрюмого смуглого сироту-подростка в подработку, сплёвывая колкости, Бергман, который после удачного расследования налил стопку ужасной на вкус финской водки, Бергман, который на руках притащил его, изломанного и в крови, прямо в реанимацию. Бергман, глаза которого уже не смеялись.
— Не стоит тебе рваться в агенты на постоянную работу, мелочь. Иди в помощники при штабе, пользы будет больше.
— Сэр, я умею драться, я хочу стать полевым агентом, правда, — Луччи безуспешно пытается подняться на локтях, — очень хочу, — снова больно, как будто изнутри дерут и рвут, и выть хочется. — Какой от меня будет толк при штабной работе? Я даже пишу с ошибками.
Бергман отмахивается.
— Идиот! Посмотри, на кого ты теперь похож, Роб! У тебя задет спинной нерв и сломаны рёбра. Ты же теперь год или два даже толком не сможешь бегать.
Луччи вспоминает это — слова хлёстко бьют и звенят, будто Бергман вышел минуту назад, — и, сжав зубы, беспомощно тычется лбом в колючее тёплое покрывало.
С клеймом почти что калеки мир Роба Луччи, всегда здорового и сильного, самого крепкого и ловкого среди сверстников, теряет всякую форму, цвет и наполнение.
Луччи одиноко и страшно, и он пытается сесть, кое-как опираясь дрожащими руками — ещё неделю назад даже этого не получалось; в спине что-то хрустит и ноет с новой силой.
«Воды»…
Возле кувшина со свежей водой, расписанного под бамбуковую ребристую зелень, — раскрытая на середине истрёпанная книга, кажется, какой-то скучный детектив, Джабура поделился. Луччи пытается читать всякий раз наугад с разных мест, почти не вникая, чтобы не думать об изломанной спине, — и всякий раз бросает, не прочитав и трёх страниц.
Луччи достаёт из стола и привычно вскрывает пачку медикаментов — анальгетики, выпросил какие покрепче: старые плохо действуют, — трясущимися от нервного ожидания руками наливает в стакан воду, облив пальцы, и глотает её кое-как, так, что половина течёт мимо рта на рубашку — наплевать, надо поскорее проглотить обезболивающее, и тогда раздирающее изнутри нытьё перестанет впиваться когтями, а в теле снова, как и прежде бывало после подавления болей, появятся силы выпрямиться и встать, — лишь бы не оставаться беспомощным, уязвимым и покорным чужой воле.
— А где твой голубь, кстати? Сожрал ты его, что ль?
— Улетел, скотина. — Роб испепеляюще косится через плечо. — Это четвёртый. Я его кормил, лапку ему лечил, а он…
— Ничего. — Джабура ухмыляется почти сочувственно, без тени насмешки. — Найдёшь своего когда-то.
Роб чешет ухо и передумывает сердиться.
— Джабура.
— М?
— Как думаешь, что нас вообще ждёт? Не если мечтать, а так.
— Ну, работа там, любовь, женщины, зарплата, — Джабура неопределённо крутит пальцами, — всякие дела. Жизнь.
— Это понятно. А конкретно, вот как считаешь? — Мальчишка, прижавшись тёплой щекой к стеклу, смотрит, как в темнеющем безоблачном небе над туманным горным хребтом вдали — красной звёздочкой — мерцает аварийными фонарями самолёт.
— Не знаю. — Глаза у Джабуры задумчивые, тёмные и влажные. — Никто не знает.
На нарисованном от руки стенном календаре скоро начнётся отсчёт на июль.
Перерождение
— Хаттори, — с сиплой надеждой зовёт Луччи, царапая ногтями шерстяное покрывало и не поднимая головы: каждое резкое движение отдаётся болью и тягостью в искалеченной, туго перевязанной, плохо срастающейся спине. — Гули-гули, мой хороший… Сволочь белая…По комнате гуляет свежий прохладный ветер — неделю назад пришла протрезвевшая после спячки весна, но темнеет рано, и, кажется, уже скоро наступит вечер; смотреть на часы не хочется, и Луччи до физической невыносимости кажется — снова, снова, заново, — что всё время слилось в единый однообразный поток, а он сам потерялся — так, что весь мир вокруг слился воедино, превратившись в боль и полумрак.
Вспоминается: голубь — седьмой по счёту, осенью подобранный, такой же белый и непокорный, как прежние, на каждого одно и то же имя, похожее на взмах крыльев, — улетел утром.
Не вернулся.
Дикий голубь — птица вольная. Будто на что-то ещё можно было надеяться.
Луччи, уткнувшись лбом в свернутое покрывало, съёживается и кусает себя за смуглое запястье — крепко и старательно, чтобы заглушить ставшее постоянным нытьё в кое-как заживающих под повязками и мазями лопатках — наверное, когда спина окончательно срастётся и швы снимут, он больше никогда не будет спать на животе, — а мысли о дрянной птице ушли подальше.
И чтоб заглохло в голове позавчера сказанное, когда пришёл кривой и всегда ехидный Бергман, глава третьего отдела. Бергман, который взял угрюмого смуглого сироту-подростка в подработку, сплёвывая колкости, Бергман, который после удачного расследования налил стопку ужасной на вкус финской водки, Бергман, который на руках притащил его, изломанного и в крови, прямо в реанимацию. Бергман, глаза которого уже не смеялись.
— Не стоит тебе рваться в агенты на постоянную работу, мелочь. Иди в помощники при штабе, пользы будет больше.
— Сэр, я умею драться, я хочу стать полевым агентом, правда, — Луччи безуспешно пытается подняться на локтях, — очень хочу, — снова больно, как будто изнутри дерут и рвут, и выть хочется. — Какой от меня будет толк при штабной работе? Я даже пишу с ошибками.
Бергман отмахивается.
— Идиот! Посмотри, на кого ты теперь похож, Роб! У тебя задет спинной нерв и сломаны рёбра. Ты же теперь год или два даже толком не сможешь бегать.
Луччи вспоминает это — слова хлёстко бьют и звенят, будто Бергман вышел минуту назад, — и, сжав зубы, беспомощно тычется лбом в колючее тёплое покрывало.
С клеймом почти что калеки мир Роба Луччи, всегда здорового и сильного, самого крепкого и ловкого среди сверстников, теряет всякую форму, цвет и наполнение.
Луччи одиноко и страшно, и он пытается сесть, кое-как опираясь дрожащими руками — ещё неделю назад даже этого не получалось; в спине что-то хрустит и ноет с новой силой.
«Воды»…
Возле кувшина со свежей водой, расписанного под бамбуковую ребристую зелень, — раскрытая на середине истрёпанная книга, кажется, какой-то скучный детектив, Джабура поделился. Луччи пытается читать всякий раз наугад с разных мест, почти не вникая, чтобы не думать об изломанной спине, — и всякий раз бросает, не прочитав и трёх страниц.
Луччи достаёт из стола и привычно вскрывает пачку медикаментов — анальгетики, выпросил какие покрепче: старые плохо действуют, — трясущимися от нервного ожидания руками наливает в стакан воду, облив пальцы, и глотает её кое-как, так, что половина течёт мимо рта на рубашку — наплевать, надо поскорее проглотить обезболивающее, и тогда раздирающее изнутри нытьё перестанет впиваться когтями, а в теле снова, как и прежде бывало после подавления болей, появятся силы выпрямиться и встать, — лишь бы не оставаться беспомощным, уязвимым и покорным чужой воле.
Страница 8 из 22
