У нас в лагере женщин-убийц много было: одни мужика убили, когда от побоев защищались, другие из-за нужды своего ребеночка загубили новорожденного, а бывали и убийства из мести, из ревности. Что я заметила, девоньки, так это вот что: убийцу-то без всякого следствия по глазам можно узнать. Странные у них такие глаза, будто бы белые.
4 мин, 32 сек 15762
Нет, не светлые, как вот у детей или очень добрых людей бывают, а натурально белые. Даже у черноглазых как пелена особая на глазах — белые они, и все тут! И еще замечала я, что, коли убийство нечаянное, как в законе пишется, «по неосторожности», то пелены этой нет. Сначала-то я думала, что это мне только кажется, что это я сама себе выдумала такое, потому как убийц очень не люблю. Ну, что это в самом деле! Люди, уж бывает, такую жизнь беспросветную ведут, ни в чем им счастья нет, а то такие калеки или инвалиды, что и жить-то вроде им вроде нечем и незачем, а все ж таки и они жизни радуются. Вон у нас в деревне был с войны калека: и без рук, и без ног, и контуженный. А как вынесет его жена на солнышко, положит на травку, так он лежит и улыбается всему, жизни то есть. Так как же можно человека жизни лишать, если и такому-то она в радость?
Вот я и думала, что это у меня самой от удивления перед убийцами в глазах белеет. А потом заметила, что я и не знаю часто, по какому делу женщина сидит, а вижу, что глаза у нее белые, и чудится мне — убила она. Выспрошу тихонько других женщин — так и есть, убийца. Еще одна примета есть, это уже о том, как дошел до этого человек. Если убийца по нечаянности, так он здорово кается, мучится, наказания себе ищет. А по умыслу убившие, те наоборот, те как раз ненавидят тех, кого убили. Ему, говорят, хорошо в земле лежать, а я на зоне за него, подлеца, страдаю! Такое вот у них рассуждение.
Бабы, что из ревности убили, те не с такими белыми глазами ходят, а будто только со светлой поволокой. Иногда только сбоку эту белизну и видать, али когда в злость впадает такая вот баба. И тоже каются они часто, а то и хорошее про убитых мужей и сожителей вспоминают. А вот те, что убили из мести, — те никогда не каются. Страшные они, я их сторонкой обходила. А особенно одну старушку.
На зоне ее Кузнечиком звали, а работала она в кипятилке, по утрам и вечерам раздавала кипяток для чая. Была я одно время дневальной в моем бараке, по причине малого моего срока, так просто беда мне с этим Кузнечиком была. Надо кипятку на всех наносить, это ведер шесть-восемь, а я не могу у нее воду брать, ну хоть ты лопни! Приходилось за пачку махорки кого-нибудь из других бичей нанимать. А я ведь смолю, как паровоз, накладно мне это. Даже курить бросала, чтобы к старухе этой других посылать за махорку.
И вот стало мне любопытно, да что же это за страх у меня перед ней такой? Поглядеть, так бояться-то вовсе нечего: маленькая она, как сучок, лицо с кулачок, лапки сухонькие, как у паучка — чего бояться-то? А боюсь до смерти. Глаз ее боюсь. Они у нее маленькие, цвета стеклышек от пивной бутылки, а вот белый этот свет из них прямо так и режет, так и режет по сердцу. Страшно!
И пристала я к нашим женщинам: «Расскажите, за что Кузнечик-то этот сидит?» Зэчки поначалу от меня отмахивались:«А, неохота и вспоминать!» Потом одна рассказала, а другие подтвердили.
Женился у нее сын, а невестка неугодная попалась. Жили в одной комнате, как ни крутись — разойтись некуда. Скандалили, лаялись. Старуха в одну-то ссору схватила ножик столовый со стола и на невестку кинулась. Та здоровая бабенка была, со смехом нож-то из рук у старухи вырвала и говорит: «Ну куда тебе на меня бросаться? Ты от натуги-то лопнешь, пока еще замахиваться будешь!» Тоже, вишь, злая была, нет, чтобы миром утишить свекровь-то. Сын промеж них мечется, не знает уже, кто у них там прав, кто виноват. Хотела невестка за нож в милицию заявить, а муж уговорил пожалеть старую — мать ведь она ему.
Ну, оба молодые работали, а старуха с внучкой сидела. Пять лет уж девочке было, когда беда случилась. Дошла злоба у старухи до последнего предела, она девочку и убила, пока родители на работе были. Убила, кусок отрубила от ножки и сварила на нем суп из лапши. Приходят родители домой, а она им говорит, что девочка на улице гуляет, и сажает их за стол. А сама веселая… Кормит их обоих супом из собственной их дочери, подкладывает и приговаривает: «Ах и супчик я вам приготовила! За все хорошее вам супчик этот от меня!» Те удивляются, переглядываются: чего это, мол, старуха так веселится? А как доели, так она их и спрашивает:«По вкусу ли доченька любимая пришлась?» Те, как поняли, что она такое с ними сотворила, так мать сразу умом тронулась, а отец ровно столько и продержался, сколько надо было, чтобы на лестницу выскочить, ко всем соседям по площадке позвонить и крикнуть, что у них в доме случилось. А там и он покатился без памяти, и так уж больше в разум и не вернулся. А старухе дали восемь лет всего. Наши бабы дивились:«А чего не расстреляли? Кому она такая нужна-то?»
Как-то на разводе считают нас и не досчитываются Кузнечика. Зэчек всех держат в строю, а охрана лагерь обшаривает, ищет. Мы все гадаем, да неужто она в побег ударилась? Нашли ее в той же кипятилке, где она работала. Висит на старом электрическом проводе: весу-то в ней всего ничего было. Как ни велика в ней злоба была, а совесть оказалась и ее сильней. Замучила.
Вот я и думала, что это у меня самой от удивления перед убийцами в глазах белеет. А потом заметила, что я и не знаю часто, по какому делу женщина сидит, а вижу, что глаза у нее белые, и чудится мне — убила она. Выспрошу тихонько других женщин — так и есть, убийца. Еще одна примета есть, это уже о том, как дошел до этого человек. Если убийца по нечаянности, так он здорово кается, мучится, наказания себе ищет. А по умыслу убившие, те наоборот, те как раз ненавидят тех, кого убили. Ему, говорят, хорошо в земле лежать, а я на зоне за него, подлеца, страдаю! Такое вот у них рассуждение.
Бабы, что из ревности убили, те не с такими белыми глазами ходят, а будто только со светлой поволокой. Иногда только сбоку эту белизну и видать, али когда в злость впадает такая вот баба. И тоже каются они часто, а то и хорошее про убитых мужей и сожителей вспоминают. А вот те, что убили из мести, — те никогда не каются. Страшные они, я их сторонкой обходила. А особенно одну старушку.
На зоне ее Кузнечиком звали, а работала она в кипятилке, по утрам и вечерам раздавала кипяток для чая. Была я одно время дневальной в моем бараке, по причине малого моего срока, так просто беда мне с этим Кузнечиком была. Надо кипятку на всех наносить, это ведер шесть-восемь, а я не могу у нее воду брать, ну хоть ты лопни! Приходилось за пачку махорки кого-нибудь из других бичей нанимать. А я ведь смолю, как паровоз, накладно мне это. Даже курить бросала, чтобы к старухе этой других посылать за махорку.
И вот стало мне любопытно, да что же это за страх у меня перед ней такой? Поглядеть, так бояться-то вовсе нечего: маленькая она, как сучок, лицо с кулачок, лапки сухонькие, как у паучка — чего бояться-то? А боюсь до смерти. Глаз ее боюсь. Они у нее маленькие, цвета стеклышек от пивной бутылки, а вот белый этот свет из них прямо так и режет, так и режет по сердцу. Страшно!
И пристала я к нашим женщинам: «Расскажите, за что Кузнечик-то этот сидит?» Зэчки поначалу от меня отмахивались:«А, неохота и вспоминать!» Потом одна рассказала, а другие подтвердили.
Женился у нее сын, а невестка неугодная попалась. Жили в одной комнате, как ни крутись — разойтись некуда. Скандалили, лаялись. Старуха в одну-то ссору схватила ножик столовый со стола и на невестку кинулась. Та здоровая бабенка была, со смехом нож-то из рук у старухи вырвала и говорит: «Ну куда тебе на меня бросаться? Ты от натуги-то лопнешь, пока еще замахиваться будешь!» Тоже, вишь, злая была, нет, чтобы миром утишить свекровь-то. Сын промеж них мечется, не знает уже, кто у них там прав, кто виноват. Хотела невестка за нож в милицию заявить, а муж уговорил пожалеть старую — мать ведь она ему.
Ну, оба молодые работали, а старуха с внучкой сидела. Пять лет уж девочке было, когда беда случилась. Дошла злоба у старухи до последнего предела, она девочку и убила, пока родители на работе были. Убила, кусок отрубила от ножки и сварила на нем суп из лапши. Приходят родители домой, а она им говорит, что девочка на улице гуляет, и сажает их за стол. А сама веселая… Кормит их обоих супом из собственной их дочери, подкладывает и приговаривает: «Ах и супчик я вам приготовила! За все хорошее вам супчик этот от меня!» Те удивляются, переглядываются: чего это, мол, старуха так веселится? А как доели, так она их и спрашивает:«По вкусу ли доченька любимая пришлась?» Те, как поняли, что она такое с ними сотворила, так мать сразу умом тронулась, а отец ровно столько и продержался, сколько надо было, чтобы на лестницу выскочить, ко всем соседям по площадке позвонить и крикнуть, что у них в доме случилось. А там и он покатился без памяти, и так уж больше в разум и не вернулся. А старухе дали восемь лет всего. Наши бабы дивились:«А чего не расстреляли? Кому она такая нужна-то?»
Как-то на разводе считают нас и не досчитываются Кузнечика. Зэчек всех держат в строю, а охрана лагерь обшаривает, ищет. Мы все гадаем, да неужто она в побег ударилась? Нашли ее в той же кипятилке, где она работала. Висит на старом электрическом проводе: весу-то в ней всего ничего было. Как ни велика в ней злоба была, а совесть оказалась и ее сильней. Замучила.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 2
