Фандом: Средиземье Толкина. В Ривенделле лето! Леголас наслаждается жизнью, Элладан и Элрохир резвятся, Линдир распевает песни, Глорфиндель и Эрестор пытаются разобраться в своих отношениях, заботливый лорд Элронд старается, чтобы всем было хорошо… А кроме того, все обитатели Ривенделла с нетерпением ждут приезда Трандуила.
73 мин, 2 сек 1239
— На изумрудном берегу искал я неуловимую птицу своего вдохновения, и — о чудо! — я отыскал россыпь слов-самоцветов для своей новой песни! О, прошу вас, нежные влюбленные, продлите наслаждение и продолжите свои грациозные игры, а я, любуясь вами, создам лучшую из песен о всепоглощающей Любви, что пелись в Арде!
Близнецы многозначительно переглянулись.
— Нет уж, славный наш Линдир, — сказал Элладан. — Знаем мы эти твои «песни о Любви»: сначала получишь удовольствие, глядя, как мы трахаемся, а потом еще и раззвонишь об этом на весь Ривенделл, да еще и в дурацких подробностях.
— Но разве таинство Любви не прекрасно? — возразил Линдир, беззастенчиво пожирая глазами обнаженного Леголаса. — Разве оно не достойно прекраснейшей из песен?
— Похоже, уговаривать его бесполезно, — категорично заявил Элрохир. — Давайте просто стащим его в пруд вместе с лютней и устроим нашему менестрелю такое таинство Любви, после которого он еще долго… — рассказать свой страшный план до конца Элрохир не успел: как раз в этот момент на берегу показалась могучая фигура Глорфинделя. Он расстегнул и скинул ремень с ножнами, за ножнами в траву отправился легкий кожаный доспех, который Глорфиндель носил летом, вслед за ним — сапоги, а потом и рубаха. Близнецы и Линдир притихли, завороженные бесхитростным — но оттого ничуть не менее соблазнительным — обнажением статного эльфийского воителя.
— Вот решил тоже окунуться, — объяснил тот, стягивая с себя штаны. — А то сердце чего-то колотится, — Глорфиндель похлопал себя по широкой, золотистой от загара груди (близнецы, Леголас и Линдир тихо выдохнули), — как будто три дня в полном обмундировании бежал. Что это со мной — не знаю… Наверное, солнечный удар. Думаю, искупнусь в холодной водице — может, полегчает…
Глорфиндель наконец избавился от штанов, явив восхищенным зрителям длинные, крепкие ноги, упругие бедра и крупный, красивой формы член (поэтичный Линдир тут же окрестил его про себя «божественным произведением искусства»). Глорфиндель прошествовал мимо потерявшего дар речи менестреля, крикнул близнецам и Леголасу: «Поберегись!» и прыгнул в воду, подняв тучи брызг — казалось, весь пруд всколыхнулся от рухнувшей в него туши могучего воина.
— Дядя Глорфиндель, дядя Глорфиндель, как хорошо, что ты пришел! — загомонили близнецы, облепив Глорфинделя с обеих сторон, как только он вынырнул из воды. — А то Линдир чуть было не замучил нас своими песнями!
Глорфиндель, отфыркиваясь, откинул с лица густые, чуть потемневшие от влаги волосы и взглянул на Линдира.
— Ты зачем мальцов неволишь, а, Линдир? — пожурил он менестреля, одновременно притискивая к себе восторженно заверещавших Элладана и Элрохира. — Не хотят твои песни слушать — и ладно, зачем же заставлять?
— Но… Но… Но это песня о таинстве Любви! — ответил Линдир, вновь хватаясь за свою лютню. — Лучшая из всех, что я создал! Уверен, ты изменишь свое мнение, как только ее услышишь…
— Нет, только не это, не-е-ет! — заорали близнецы в притворном ужасе.
Элладан и Элрохир быстренько заткнули уши пальцами; Леголас же, замешкавшись, заткнуть уши не успел, и оттого великая сила искусства Линдира обрушилась на него с неотвратимостью горной лавины. Нисколько не заботясь о том, чтобы бряцать на лютне в такт, менестрель закатил глаза и запел:
Твои нежные бедра подобны шелковому лепестку лилии,
А укромный грот удовольствий манит обещанием неземного блаженства;
О, как я жажду приникнуть к трепещущему жезлу наслаждения
И испить пьянящий нектар страсти, коим ты щедро меня одаряешь…
— Кажется, я это уже слышал, — пробормотал Леголас.
— Мы все это уже слышали! — подхватил Элрохир.
— Ага, — сказал Элладан. — Линдир, твоя «новая песня о Любви» ничем не отличается от всех твоих старых песен о Любви!
— Все-таки надо его утопить, — решил Элрохир. — Пусти нас, дядя Глорфиндель — сейчас мы отправим нашего менестреля на дно!
— Точно, пусть теперь там ищет свой «укромный грот удовольствий»! — хохотнул Элладан.
Близнецы затрепыхались, удерживаемые могучими руками Глорфинделя, не понимая, почему тот их не отпускает, — а Глорфиндель, к вящему удивлению Элладана и Элрохира, вдруг прикрикнул:
— Цыц, головастики! — и даже пару раз окунул близнецов в воду — чтобы охладить их пыл. — Дайте песню послушать. Вот ведь как интересно получается, — Глорфиндель, наконец, отпустил притихших близнецов и, зачерпнув полные пригоршни воды, плеснул ее себе в лицо, — слова-то ты какие, Линдир, находишь — загогулистые, никогда не понимал, об чем ты воешь, а сейчас что-то вдруг за душу взяло… Ну-ка спой еще про эту… как ее… какую-то там любовь. Только погромче, не мямли: хорошую песню надо громко петь!
Линдир, обрадованный тем, что неожиданно обрел поклонника своего творчества, встал в картинную позу… Но не успел менестрель ударить по струнам, как кусты слева от него затряслись, и из них высунулась зубастая рожа. Линдир от неожиданности так и уселся, и, прикрываясь лютней, начал отползать от кустов в сторону пруда.
Первыми пришли в себя близнецы.
Близнецы многозначительно переглянулись.
— Нет уж, славный наш Линдир, — сказал Элладан. — Знаем мы эти твои «песни о Любви»: сначала получишь удовольствие, глядя, как мы трахаемся, а потом еще и раззвонишь об этом на весь Ривенделл, да еще и в дурацких подробностях.
— Но разве таинство Любви не прекрасно? — возразил Линдир, беззастенчиво пожирая глазами обнаженного Леголаса. — Разве оно не достойно прекраснейшей из песен?
— Похоже, уговаривать его бесполезно, — категорично заявил Элрохир. — Давайте просто стащим его в пруд вместе с лютней и устроим нашему менестрелю такое таинство Любви, после которого он еще долго… — рассказать свой страшный план до конца Элрохир не успел: как раз в этот момент на берегу показалась могучая фигура Глорфинделя. Он расстегнул и скинул ремень с ножнами, за ножнами в траву отправился легкий кожаный доспех, который Глорфиндель носил летом, вслед за ним — сапоги, а потом и рубаха. Близнецы и Линдир притихли, завороженные бесхитростным — но оттого ничуть не менее соблазнительным — обнажением статного эльфийского воителя.
— Вот решил тоже окунуться, — объяснил тот, стягивая с себя штаны. — А то сердце чего-то колотится, — Глорфиндель похлопал себя по широкой, золотистой от загара груди (близнецы, Леголас и Линдир тихо выдохнули), — как будто три дня в полном обмундировании бежал. Что это со мной — не знаю… Наверное, солнечный удар. Думаю, искупнусь в холодной водице — может, полегчает…
Глорфиндель наконец избавился от штанов, явив восхищенным зрителям длинные, крепкие ноги, упругие бедра и крупный, красивой формы член (поэтичный Линдир тут же окрестил его про себя «божественным произведением искусства»). Глорфиндель прошествовал мимо потерявшего дар речи менестреля, крикнул близнецам и Леголасу: «Поберегись!» и прыгнул в воду, подняв тучи брызг — казалось, весь пруд всколыхнулся от рухнувшей в него туши могучего воина.
— Дядя Глорфиндель, дядя Глорфиндель, как хорошо, что ты пришел! — загомонили близнецы, облепив Глорфинделя с обеих сторон, как только он вынырнул из воды. — А то Линдир чуть было не замучил нас своими песнями!
Глорфиндель, отфыркиваясь, откинул с лица густые, чуть потемневшие от влаги волосы и взглянул на Линдира.
— Ты зачем мальцов неволишь, а, Линдир? — пожурил он менестреля, одновременно притискивая к себе восторженно заверещавших Элладана и Элрохира. — Не хотят твои песни слушать — и ладно, зачем же заставлять?
— Но… Но… Но это песня о таинстве Любви! — ответил Линдир, вновь хватаясь за свою лютню. — Лучшая из всех, что я создал! Уверен, ты изменишь свое мнение, как только ее услышишь…
— Нет, только не это, не-е-ет! — заорали близнецы в притворном ужасе.
Элладан и Элрохир быстренько заткнули уши пальцами; Леголас же, замешкавшись, заткнуть уши не успел, и оттого великая сила искусства Линдира обрушилась на него с неотвратимостью горной лавины. Нисколько не заботясь о том, чтобы бряцать на лютне в такт, менестрель закатил глаза и запел:
Твои нежные бедра подобны шелковому лепестку лилии,
А укромный грот удовольствий манит обещанием неземного блаженства;
О, как я жажду приникнуть к трепещущему жезлу наслаждения
И испить пьянящий нектар страсти, коим ты щедро меня одаряешь…
— Кажется, я это уже слышал, — пробормотал Леголас.
— Мы все это уже слышали! — подхватил Элрохир.
— Ага, — сказал Элладан. — Линдир, твоя «новая песня о Любви» ничем не отличается от всех твоих старых песен о Любви!
— Все-таки надо его утопить, — решил Элрохир. — Пусти нас, дядя Глорфиндель — сейчас мы отправим нашего менестреля на дно!
— Точно, пусть теперь там ищет свой «укромный грот удовольствий»! — хохотнул Элладан.
Близнецы затрепыхались, удерживаемые могучими руками Глорфинделя, не понимая, почему тот их не отпускает, — а Глорфиндель, к вящему удивлению Элладана и Элрохира, вдруг прикрикнул:
— Цыц, головастики! — и даже пару раз окунул близнецов в воду — чтобы охладить их пыл. — Дайте песню послушать. Вот ведь как интересно получается, — Глорфиндель, наконец, отпустил притихших близнецов и, зачерпнув полные пригоршни воды, плеснул ее себе в лицо, — слова-то ты какие, Линдир, находишь — загогулистые, никогда не понимал, об чем ты воешь, а сейчас что-то вдруг за душу взяло… Ну-ка спой еще про эту… как ее… какую-то там любовь. Только погромче, не мямли: хорошую песню надо громко петь!
Линдир, обрадованный тем, что неожиданно обрел поклонника своего творчества, встал в картинную позу… Но не успел менестрель ударить по струнам, как кусты слева от него затряслись, и из них высунулась зубастая рожа. Линдир от неожиданности так и уселся, и, прикрываясь лютней, начал отползать от кустов в сторону пруда.
Первыми пришли в себя близнецы.
Страница 6 из 21
