Лезвие Мёртвой Охоты

Тиша Покукаев шёл и радовался. Тщательно обходя стороной пьяных ментов и тёмные подворотни, он достиг цели.

Литобъединение «Кривая железяка» размещалось в бывшем здании детского сада, переделанном под редакцию«общегородской супергазеты» Быдлогорская ртуть«. Ртутный редактор был человек продвинутый и начитанный. Он поощрял увлечение земляков здоровым литературным творчеством. А посему каждый понедельник после шести вечера» Кривая железяка«могла безнаказанно проводить в редакции свои заседания и конференции. После одиннадцати жирные редакционные охранники выкидывали назаседавшихся литераторов на улицу.»

К чести этих самых литераторов стоит сказать, что пустые бутылки после заседаний они всегда уносили с собой. Правда, случалось, что все эти Плюнькины и Овсюковы жестоко дрались, выясняя, чья нынче очередь нести «чебурашек» в приём стеклотары. И тогда редакционные окрестности оглашались свирепым воем и животными криками, которых пугались даже бродячие коты.

Электронное табло над входом в редакцию кроваво высвечивало «19:32». Покукаев гордо провёл рукой по плешивой голове и, неся рукопись, словно моисеевы скрижали, торжественно вступил в холл.

Два бурдюкообразных охранника дрыхли перед телевизором. При тишином появлении они даже не пошевелились. Из-за двери в конце длинного коридора раздавались блеющие голоса. Под пивное булькание и стаканный перезвон кто-то, икая, читал стихи про несчастную любовь.

Тиша Покукаев торжественно прошествовал к заветной двери. Там и находился конференц-зал, где проводила свои радостные литпонедельники «Кривая железяка».

Грязные люди в причудливых обносках с независимым и гордым видом дымили дешёвым куревом. Длинный стол в середине залы оккупировал внушительный отряд пивных и водочных бутылок. Несколько грязных людей наперебой читали вслух.

Покукаев вызывающе-презрительно швырнул приготовленную рукопись на стол. Возвышенно-красиво звякнула бутылка. «О русь моя, взмахни крылами»… — само собой завертелось в покукаевской голове.

Через двадцать минут Тиша уже забыл намертво и о своём романе, и о самом себе. В мозгу буянил алкоголь, чудные и страшные картинки плясали перед окосевшими глазами. Жарко и душно было в конференц-зале «Быдлогорской ртути», и спиртосодержащий пот обильно струился по немытым литераторским телам. Едкая табачная и перегарно-селёдочная вонь встала в конференц-зале тяжёлым столбом.

В одиннадцатом часу вечера пошёл снег. Тяжёлой плотной завесой висели белые хлопья над землёй, и наглый электрический свет словно бы умирал, растворяясь в космическом сиянии этого пока ещё живого и чистого снега. И хотя красное промышленное зарево над былогорским юго-востоком чётко высвечивало контуры многоэтажек, с севера пришла белая тьма. Бездна и Пустота, Сцилла и Харибда сдавили город адскими клещами.

Объятый снегом и тьмой, крался Шебуршёнов по застылым кварталам. Снежные призраки появлялись и исчезали вокруг него. Почти в каждой снежинке бились и плакали души всех растоптанных городом людей — просили поминовения и тёплого свечного огня. Но вместо земного приюта встречал эти забытые души унылый, обескровленный ядовитым холодом мир. Не ведал Быдлогорск сочувствия к своим жертвам — ни к живым, ни к мёртвым.

Шебуршёнов тоже никому не сочувствал. Рука в кармане горела невиданной силой. Ликующий гнев и радость возмездия жгли пальцы, впивавшиеся в изогнутую рукоять. Клинок хохотал и пульсировал голодной энергией. Смерть весело стучала в виски хищными молоточками. Материя распадалась и исчезала, время и пространство сворачивались в узенькие хрупкие рулоны. Миры крошились и гибли. Их прощальные песни звонко лопались, не дозвучав. Столпы грубой, вещественной вселенной становились еле заметными, исчезающими во мраке тонкими линиями. И сквозь весь этот хаос брёл одинокий Бог каннибалов. Брёл, одетый в снежные одеяния, навстречу вечно убегающему кровавому началу.

Без пятнадцати одиннадцать редакционные охранники привычно очнулись. Оправив крепкие ремни под широкими животами, они приступили к выпроваживанию «Кривой железяки». Бессмысленные пьяные литераторы баранами толклись в коридоре, а охрана дубинками гнала их к выходу. Последним выкинули на улицу Покукаева.

— О-о-у-ггы-ды-ы-на-я-я-я?! — взревел Тиша, падая на чугунную ограду. Деятели провинциального пера уже успели расползтись во тьме. Крики и песни сотрясали морозный воздух, пока Покукаев, вцепившись в ажурный чугун, мучительно соображал, с какой именно стороны они доносятся. Тише не хотелось оставаться одному. Ему было неустойчиво и неуютно. Забылась даже первая строчка стихотворения про русь.

Как-то само собой всё вдруг смолкло — наступило неприятное лунное молчание. Тиша совсем запутался во времени. Сколько он стоит у изгороди? Может, пять минут, а может, уже целый час…

Наконец, Покукаев нашёл в себе силы отлипнуть от ограды. Сил нагнуться за упавшей шапкой в его развинченном существе не нашлось, и эта облезлая хонориковая шапка осталась возле редакционных ворот.