Лезвие Мёртвой Охоты

Где-то глухо заскрипели гигантские шестерёнки, с железным скрежетом заработал некий неведомый механизм. По стенам и по потолку пробежали юркие разряды причудливо-красного электричества.

Тупая мертворожденная боль заполнила голову Аркадия, вытеснив оттуда всё. Шебуршёнов закричал от внезапного, острого чувства огромной, космической радости. Твёрдо сжав клинок, он быстро и сильно полоснул себя по горлу. И тут же почти вулканическое тепло охватило со всех сторон его обмякшее тело. Лёжа на полу среди ползающего гнилья, Аркадий услышал, как затихает скрежет, как останавливается неведомый механизм. Он догадался, что механизм этот — его собственное сердце. «Но у меня ещё много сердец, отчего же они не бьются?» — мягко подумалось Шебуршёнову в надвигающейся бесконечной тьме.

Кто-то появился рядом с ним. Кто-то бледный и еле видимый. И этот кто-то взял из перепачканной кровью руки поэта Счастливое Лезвие. «Отдай, гнида. Это моё»… — хотел сказать Аркадий. Но ничего не сказал, а вместо этого умер, захлебнувшись собственной кровью.

Стылое землистое утро, чуть подкрашенное воспалённым красным солнцем, нехотя нависло над крышами, как рожа алкоголика над унитазом. Город был засыпан грязным производственным снегом, будто пеплом гигантского крематория. Около подъезда гаденькой пятиэтажки, примостившейся на самой окраине Быдлогорска, сидел на помятом железном заборчике местный дурачок Паша Ахтюгаев по прозвищу Кокаколо. Он вертел в руках причудливого вида блестящий нож. Кто доверил дураку холодное оружие? Хрен его знает… Может, и никто не доверял. Сам подобрал где-нибудь. Играя интересным ножичком, Паша тихонечко бормотал:

— Мёртвая охота… Опять, опять… Крылатые змеи владеют темнотой, клинки блестят-блестят. Быстро блестят. Всё делается быстро, для человека слишком быстро… Но я и не человек. В нашей общей темноте стучат только мёртвые сердца… Тяжёлый стук, внушительный. От такого грохота что хочешь завертится. Но их ещё мало, слишком мало… Поэтому ты и недоволен, да?