Фандом: Ориджиналы. Что бывает, если два человека видят один и тот же сон — но по разные стороны зеркала… Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
12 мин, 56 сек 10907
Впивается в доверчиво подставленную шею, слизывает вкус крови с узких полос поперек груди, сдергивает грубую ткань рясы — раздеть догола, чтобы не тревожить рубцы, подхватывает под ягодицы, усаживая на себя, здесь не больно, о нет, здесь совсем не больно… Больно, когда жесткие ладони с силой проходятся от поясницы к плечам, но и тогда Симон не кричит, а стонет… не болезненно… возбужденно… Кто скажет, где сейчас разница, между удовольствием и болью?
Рауль запускает пальцы в узкую тесную дырку и тянет, тянет, сжимая второй рукой закаменевший мальчишеский член, жестко засасывая кожу у ключиц…
Рауль греет его своим пылающим телом, — потому что о мальчишку хочется тереться котом, — а еще собственными стонами и шепотом, как не услышал он этот голос раньше, почему не узнал?
Рауль греет его ритмичными мощными ударами прямо в самое нутро, в тугую, но податливую глубину, и каждый удар — как и тогда — сжимает их тела в кольцо, все ближе, все туже, все ярче, и ослепляет, и оглушает обоих разом, сплетенных друг с другом крепче перепутанных столетних корней, дрожащих, почти безумных…
Рауль целует искусанные губы и шепчет прямо в них:
— Мой бес…
— Что?! — аббат смотрит на иезуита как на умалишенного. — Что вы сказали?
Рауль пожимает плечами.
— Мы уезжаем, брат мой.
— Мы — это…
— Это я, мой слуга Паскаль и ваш бывший послушник Симон.
— Да вы и впрямь рехнулись, что ли? С какой стати?
Рауль смеется, весело, от души.
— Не надо так беспокоиться, брат мой, оставьте себе землю и деньги, своего послушника я прокормлю сам.
Монастырские ворота медленно распахиваются навстречу утру. Паскаль привычно ворчит что-то про бурдюк с вином, проверить бы, как приторочен…
Рауль смотрит в глаза Симона, темные, будто патока, и ловит в них искры солнца.
Один сон на двоих, и никаких больше зеркал.
Рауль запускает пальцы в узкую тесную дырку и тянет, тянет, сжимая второй рукой закаменевший мальчишеский член, жестко засасывая кожу у ключиц…
Рауль греет его своим пылающим телом, — потому что о мальчишку хочется тереться котом, — а еще собственными стонами и шепотом, как не услышал он этот голос раньше, почему не узнал?
Рауль греет его ритмичными мощными ударами прямо в самое нутро, в тугую, но податливую глубину, и каждый удар — как и тогда — сжимает их тела в кольцо, все ближе, все туже, все ярче, и ослепляет, и оглушает обоих разом, сплетенных друг с другом крепче перепутанных столетних корней, дрожащих, почти безумных…
Рауль целует искусанные губы и шепчет прямо в них:
— Мой бес…
— Что?! — аббат смотрит на иезуита как на умалишенного. — Что вы сказали?
Рауль пожимает плечами.
— Мы уезжаем, брат мой.
— Мы — это…
— Это я, мой слуга Паскаль и ваш бывший послушник Симон.
— Да вы и впрямь рехнулись, что ли? С какой стати?
Рауль смеется, весело, от души.
— Не надо так беспокоиться, брат мой, оставьте себе землю и деньги, своего послушника я прокормлю сам.
Монастырские ворота медленно распахиваются навстречу утру. Паскаль привычно ворчит что-то про бурдюк с вином, проверить бы, как приторочен…
Рауль смотрит в глаза Симона, темные, будто патока, и ловит в них искры солнца.
Один сон на двоих, и никаких больше зеркал.
Страница 4 из 4
