Листопад Мортиарха

Мортиарх ушел, а за распахнутыми витражными окнами его громадного и чудовищного, пестрого и безвкусного терема-дворца, дышал и жил его город, сердце его империи. Горожане не оплакивали его, потому что давно смирились с его кажущимся бессмертием. Потому что давным-давно позабыли о его существовании. Как и его величественные хоромы, ставшие прижизненным памятником-склепом, он, сперва так пугавший и восхищавший своими ужасающими нечеловеческими пропорциями, своим темным величием, своей неуместностью в мире живых, сроднился с нашим зрением. Стал неотъемлемым, незаменимым и… незаметным. Как рука или нога, ухо или нос, как всякая часть тебя, что считаешь неотъемлемой, истинную важность ее присутствия в твоей жизни начинаешь замечать — лишь потеряв… Потеряв его, мы поняли, как необходим он нам был. Пугало ушедшей эпохи, страшный старик, слепленный будто не из плоти и крови, а из пепла, железа и льда. Бессмертная мумия, чьим истинным знаменем был вовсе не серебристый сокол на черном поле, но страшный лик Матери-Уравнительницы, девы-с-косой, что в Величальные Дни примеряют на себя пригожие девицы — черные провалы глаз, перевернутое сердечко носа, оскал голых зубов. Влюбленный в смерть, мортиарх и нас приучил любить ее, сроднил с мыслями о ней. Избавив навсегда, от рождения и до встречи с Ней — от сомнений и страха.

Листопад стал вестником его ухода. На смену ушедшему мортиарху в Яргород входила осень — в шорохе сухих листьев цвета багрянца, фуксии и золота, в мрачно-торжественном вдовьем уборе. Единственная плакальщица по ушедшему — заморосила по улицам и крышам, зубцам стен и флюгерам башен скучным серым дождем.