Когда я, наконец, достиг цели своего пути — маленькой избушки лесника в глубине дремучего леса, следуя едва заметной тропинке, то был уже готов пожалеть о своем безумном замысле разобраться в судьбе, постигшей моего двоюродного брата…
19 мин, 30 сек 11169
чтоб убивать и гибнуть в свой черед.
Печаль — не высказать! Она сама сродни
туманным, снежным, сумрачным просторам,
где долгой чередой минуют дни,
где Вечности древней холмы и долы.
Не знаю — жил ли я когда-то там,
иль мне еще там предстоит родиться…
Но грусть из снов в моей груди хранится,
как тяжесть в сердце вражьего клинка.
Дальше я какое-то время просто не мог читать. Боже мой, какая же трагедия разыгрывалась все эти годы — слабый, полуослепший от постоянного чтения, не имеющий ни друзей, ни любимой и любящей спутницы фанатик-оккультист, буквально самоизолировавшись от общества, грезил о битвах, о богоравном могуществе, о том, что можно управлять целыми народами и великими духами Природы, если постигнуть «сокровенную мудрость»… Однако когда я понял хронологический порядок записок Антона, то обнаружил, что история и фольклор впоследствии совершенно исчезли со страниц его писаний. Почти не осталось и его комментариев — по крайней мере на русском, а те, что были, не вновили никакой ясности. Теперь целые десятки листов были покрыты чем-то вроде
… Palas Aron Ozimonas
Baske Bano Tudan Donas
Geheamel Cla Orlay
Berec he pantaras tay…
или
… Sator Arepo Tenet Opera Rotas…
Что это значило, я даже помыслить не мог, я даже не мог предположить, на каком языке это написано и как произносится. Русскоязычные фрагменты тоже не вносили ясности: «В безлунную полночь прежде дня Omlegh разожги пять костров вокруг холма и один на вершине, и стоя рядом с ним, воздев руки к небу, читай третий гимн Wotc Donn и пой гимн Danu, тогда Sidae услышат и соберутся к тебе со всей округи, чтобы указать Путь туда, где правит Cernunn, но чтобы открыть Врата, трижды крикни Gorgoth Assai Belem, а преодолев их — Gorgoth Necrod Belem, иначе многие несчастья падут на тебя»…
Неожиданно мне пришла в голову мысль, а не писал ли чего-нибудь Антон в день своей смерти? Как ни мала возможность этого, но может быть он указал перед смертью, кто его убийца? Или причину, почему убийца пришел к нему в ту ночь? Я принялся рыться в бумагах — и вскоре был вознагражден. Почему-то на этом листке стояла даже дата, притом — подчеркнутая. Я попытался прочитать написанное, и только тут обнаружил, что ничего не могу разобрать в сгустившихся сумерках. Такая темнота была совершенно не характерна для ранней осени, однако я решил не сетовать на погодные причуды и включил свой фонарик — но он не загорелся. С ругательствами я оменял батарейку на купленную только что этим утром — безрезультатно. Не понимая, в чем дело, я машинально бросил взгляд на свои электронные часы — и заматерился еще больше: циферблат не горел. Неужели дело в той сырости, которую я ощущал в воздухе, пропитанном болотным запахом, еще в лесу доносимым до меня ветром? Кроме того, стало ощутимо холодно, и я пожалел, что при свете дня не набрал хвороста, который можно было бы сунуть в печь.
То, что я сделал после — нелепо. Особенно нелепо теперь, когда я понимаю, что заметь я раньше приближение опасности, я бы наверняка смог избежать всего, что произошло дальше. Но я достал спичечный коробок и, попеременно зажигая спички, принялся читать последнюю запись, сделанную Антоном перед смертью: «Я нашел Место! Более того, я вычислил тот день, который здесь соответствует древнему дню Вызывания! Эти древние холмы… этот лес… сам этот воздух… Если кто-то все-таки прочитает мои записки, пусть он знает — я сам не ожидал, что в наши дни еще сохранились такие места, где древняя магия правит, как правила она под сенью бронзовых шпилей Туле и среди пирамид Лемурии! Они, нашедшие здесь последний приют, ждут, я знаю это — ждут, когда к ним воззовут на их языке, на котором никто не разговаривает уже две тысячи лет даже на их Родине, доставшейся чужакам… О дети Буминора, осаждавшие Рим и Тартесс, правившие от Эйры до Хеттеявы! Я иду к вам! Скоро… Ma Barraio Ioel Kotha Athor-E-Bal-O Abraoth! Iao Sabao! О ты, воплощенный Angelikos Phosphoros древних Посвященных! Близится Lighsamadh! Я иду…»
Ниже, видимо — уже спустя какое-то время было приписано, причем рука брата так дрожала, что буквы прыгали между строчками: «Они ответили! Ответили с холмов, из-под холмов, из логова страха! Я дурак, так мне и надо! Я же потомок тех, кто загнал их под холмы! Теперь они придут за мной сами! Я верно вычислил праздник — но я буду на нем жертвой! Жертвой Донну и Лу»… В этом месте ручка разорвала бумагу, как будто рука Антона резко дернулась. Записи оборвались, и тут догорела очередная спичка. Оставшись в полной темноте, я запоздало подумал, почему бумага не запачкана кровью из многочисленных ран, как будто кровь начала вытекать из тела брата только тогда, когда он упал на пол. О чем здесь идет речь? Холмы, праздник, жертва, смесь латыни с каким-то неведомым мне языком или даже языками…
Печаль — не высказать! Она сама сродни
туманным, снежным, сумрачным просторам,
где долгой чередой минуют дни,
где Вечности древней холмы и долы.
Не знаю — жил ли я когда-то там,
иль мне еще там предстоит родиться…
Но грусть из снов в моей груди хранится,
как тяжесть в сердце вражьего клинка.
Дальше я какое-то время просто не мог читать. Боже мой, какая же трагедия разыгрывалась все эти годы — слабый, полуослепший от постоянного чтения, не имеющий ни друзей, ни любимой и любящей спутницы фанатик-оккультист, буквально самоизолировавшись от общества, грезил о битвах, о богоравном могуществе, о том, что можно управлять целыми народами и великими духами Природы, если постигнуть «сокровенную мудрость»… Однако когда я понял хронологический порядок записок Антона, то обнаружил, что история и фольклор впоследствии совершенно исчезли со страниц его писаний. Почти не осталось и его комментариев — по крайней мере на русском, а те, что были, не вновили никакой ясности. Теперь целые десятки листов были покрыты чем-то вроде
… Palas Aron Ozimonas
Baske Bano Tudan Donas
Geheamel Cla Orlay
Berec he pantaras tay…
или
… Sator Arepo Tenet Opera Rotas…
Что это значило, я даже помыслить не мог, я даже не мог предположить, на каком языке это написано и как произносится. Русскоязычные фрагменты тоже не вносили ясности: «В безлунную полночь прежде дня Omlegh разожги пять костров вокруг холма и один на вершине, и стоя рядом с ним, воздев руки к небу, читай третий гимн Wotc Donn и пой гимн Danu, тогда Sidae услышат и соберутся к тебе со всей округи, чтобы указать Путь туда, где правит Cernunn, но чтобы открыть Врата, трижды крикни Gorgoth Assai Belem, а преодолев их — Gorgoth Necrod Belem, иначе многие несчастья падут на тебя»…
Неожиданно мне пришла в голову мысль, а не писал ли чего-нибудь Антон в день своей смерти? Как ни мала возможность этого, но может быть он указал перед смертью, кто его убийца? Или причину, почему убийца пришел к нему в ту ночь? Я принялся рыться в бумагах — и вскоре был вознагражден. Почему-то на этом листке стояла даже дата, притом — подчеркнутая. Я попытался прочитать написанное, и только тут обнаружил, что ничего не могу разобрать в сгустившихся сумерках. Такая темнота была совершенно не характерна для ранней осени, однако я решил не сетовать на погодные причуды и включил свой фонарик — но он не загорелся. С ругательствами я оменял батарейку на купленную только что этим утром — безрезультатно. Не понимая, в чем дело, я машинально бросил взгляд на свои электронные часы — и заматерился еще больше: циферблат не горел. Неужели дело в той сырости, которую я ощущал в воздухе, пропитанном болотным запахом, еще в лесу доносимым до меня ветром? Кроме того, стало ощутимо холодно, и я пожалел, что при свете дня не набрал хвороста, который можно было бы сунуть в печь.
То, что я сделал после — нелепо. Особенно нелепо теперь, когда я понимаю, что заметь я раньше приближение опасности, я бы наверняка смог избежать всего, что произошло дальше. Но я достал спичечный коробок и, попеременно зажигая спички, принялся читать последнюю запись, сделанную Антоном перед смертью: «Я нашел Место! Более того, я вычислил тот день, который здесь соответствует древнему дню Вызывания! Эти древние холмы… этот лес… сам этот воздух… Если кто-то все-таки прочитает мои записки, пусть он знает — я сам не ожидал, что в наши дни еще сохранились такие места, где древняя магия правит, как правила она под сенью бронзовых шпилей Туле и среди пирамид Лемурии! Они, нашедшие здесь последний приют, ждут, я знаю это — ждут, когда к ним воззовут на их языке, на котором никто не разговаривает уже две тысячи лет даже на их Родине, доставшейся чужакам… О дети Буминора, осаждавшие Рим и Тартесс, правившие от Эйры до Хеттеявы! Я иду к вам! Скоро… Ma Barraio Ioel Kotha Athor-E-Bal-O Abraoth! Iao Sabao! О ты, воплощенный Angelikos Phosphoros древних Посвященных! Близится Lighsamadh! Я иду…»
Ниже, видимо — уже спустя какое-то время было приписано, причем рука брата так дрожала, что буквы прыгали между строчками: «Они ответили! Ответили с холмов, из-под холмов, из логова страха! Я дурак, так мне и надо! Я же потомок тех, кто загнал их под холмы! Теперь они придут за мной сами! Я верно вычислил праздник — но я буду на нем жертвой! Жертвой Донну и Лу»… В этом месте ручка разорвала бумагу, как будто рука Антона резко дернулась. Записи оборвались, и тут догорела очередная спичка. Оставшись в полной темноте, я запоздало подумал, почему бумага не запачкана кровью из многочисленных ран, как будто кровь начала вытекать из тела брата только тогда, когда он упал на пол. О чем здесь идет речь? Холмы, праздник, жертва, смесь латыни с каким-то неведомым мне языком или даже языками…
Страница 5 из 7
