Локон Медузы

«Да, Берег реки был построен в 1816 году, а мой отец родился в двадцать восьмом. Наверное, он прожил бы больше века, если бы не умер таким молодым — настолько молодым, что я едва помню его. В шестьдесят четвертом он, будучи сторонником старых порядков, завербовался в Седьмой луизианский пехотный полк и позже погиб на войне. Мой дед был уже слишком стар, чтобы сражаться, однако прожил до девяноста пяти лет и помогал моей матери заботиться обо мне. Следует отдать им должное — они дали мне хорошее воспитание. В нашей семье всегда была сильная традиция, обостренное чувство чести, и дед сделал все для того, чтобы я вырос таким же, как и все де Рюсси — поколение за поколением, начиная с Крестовых походов. После войны мы не были полностью разорены и смогли обеспечить более или менее сносное существование. Меня приняли в очень хорошую школу Луизианы, а позже в Принстон. Затем я унаследовал плантацию в довольно приличном состоянии, хотя вы сами видите, во что она теперь превратилась.»

Моя мать умерла, когда мне исполнилось двадцать лет, а дед скончался двумя годами позже. Мне было очень одиноко без них, и в восемьдесят пятом я женился на отдаленной кузине из Нового Орлеана. Все могло быть иначе, если бы и она не умерла столь рано, когда родился наш сын Дени. Затем у меня остался только Дени. Я не пробовал снова вступить в брак, но решил отдать все свое время мальчику. Он был похож на меня — настоящий де Рюсси — темноволосый, высокий и худощавый, и вдобавок с решительным характером. Я дал ему то же образование, что обеспечил мне дед, но он не нуждался в избытке знаний, главным для него были вопросы чести и доблести. Никогда я не видел такого благородства и высоты духа — когда ему было одиннадцать, я едва помешал ему сбежать на Испанскую войну! Романтичный молодой парень, преисполненный высоких понятий — теперь вы назвали бы их викторианскими. Мне никогда не приходилось требовать от него оставить негритянских девчонок в покое. Я отправил его в ту же школу, где учился сам, а потом и в Принстон. Он был выпускником 1909 года.

В конце концов, он решил стать врачом, и год проучился в Медицинской школе Гарварда. Затем он увлекся идеей приобщения к французским истокам нашего рода и убедил меня послать его в Сорбонну. Я помог ему — и был весьма горд, хотя меня печалила мысль о том, что я останусь один, пока мой сын будет жить так далеко отсюда. Боже мой, зачем же я сделал это! Я полагал, что он достаточно тверд для того, чтобы жить в Париже. У него была комната на улице Сен-Жак, поблизости от Университета в Латинском квартале; согласно его письмам и сообщениям друзей, поначалу его жизнь была довольно трудной и невеселой. Люди, с которыми он общался, в основном были молодыми приятелями по дому — серьезные студенты и художники, думавшие больше о работе, чем о крикливых проявлениях и декорациях яркого города.

Однако там было множество личностей, которые находились на своего рода разделительной линии между серьезными исследованиями и дьявольщиной. Как вы знаете, многие из этих эстетов — декаденты. Их жизненный опыт и чувства подобны главам из книг Бодлера. Естественно, Дени был знаком со многими из них, и немало наблюдал в их жизни. Они вращались во всевозможных оккультистских кругах — имитация поклонения Сатане, Черных Месс и тому подобное. Вряд ли большинству из них это приносило много вреда; вероятно, они в основном забывали все это через год-два. Но одним из наиболее подозрительных субъектов, кого Дени узнал в этой школе, был человек, отец которого был мне знаком. Фрэнк Марш из Нового Орлеана, ученик Лафкадио Эарна, Гогена и Ван Гога — классическое воплощение этих чертовых девяностых. Бедный парень — и при этом он имел талант великого художника.

Марш был самым давним другом Дени в Париже, что являлось причиной их частых встреч, когда они вспоминали времена учебы в академии Сен-Клер и другие моменты жизни. Юноша написал мне очень много о Марше, и я не считал особенно опасным, когда он рассуждал о группе мистиков, в которую входил его друг. Вроде бы они придерживались какого-то культа древней египетской и карфагенской магии, пользующейся славой у нетрадиционных представителей богемы, — нечто неосязаемое, кажется, дарующее возможность вернуться к забытым источникам скрытого знания исчезнувших цивилизаций Африки: большого Зимбабве и мертвых городов атлантов в области Хаггар пустыни Сахара. В их вере содержался какой-то бред относительно змей и человеческих волос. По крайней мере, я называю это бредом. Денис имел обыкновение цитировать странные слова Марша насчет загадочных легенд о змееобразных локонах Медузы, а также по поводу мифа эпохи Птолемея о Беренике, ради спасения брата мужа предложившей свои волосы, которые были вознесены на небо, став созвездием Волосы Береники.