Фандом: The Elder Scrolls. Забудь меня, как слишком грустный сон.
205 мин, 8 сек 2029
— Слишком далеко, мы не успеем!
— Пусть лошади таскают воду!
— Точно! Лошадей к колодцу!
— Все за вёдрами!
Спустя полминуты Цицеро уже вёл ко мне наших жеребцов. Его ухмылка говорила сама за себя.
— Чёрт, без преувеличения — ты гений!
— Наконец-то ты это признала.
Хаос вокруг набирал обороты. Люди тащили к площади упирающихся лошадей, испуганных пожаром и норовящих сбежать подальше; из окон выкидывали разнообразные ёмкости для воды — вёдра, котлы, бутыли, кувшины, и даже цветочные горшки со спешно выдернутыми растениями. Кто-то в панике выбегал за ворота, другие пытались спасти свои дома от разрастающегося огня или выволакивали из них самое ценное, отдельные личности под шумок занялись мародёрством. Раньше я бы с ужасом думала, сколько бед успела причинить другим ради своих бредовых идей, а сейчас… Пожар — это даже красиво. Торжество неизбежности над наивными глупцами, пытающимися что-то изменить.
В этой беготне никому не было до нас дела. Цицерон склонился над телом… но в попытке закинуть его на плечи опустился рядом, держась за бок.
— Слышащая… — прохрипел он, — кажется, нам пригодятся твои скудные силёнки…
Он тяжело привалился к стене. Ладонь, отнятая от раны, вся была покрыта кровью. Вот так и зарождался истинный символ Тёмного Братства — не чернила на смятой бумаге, а багровая кровь, верный знак насилия и тьмы. Однажды замаравшись, её уже не смоешь, хоть отруби ты эту руку по самый локоть. Любит ли Мать Ночи своих последователей, или ей невыносимо хочется видеть кого-то столь же порочного, как она сама? Да и что она знает о любви, женщина, принёсшая в жертву вечному богу своих детей? Хотя, может, это и есть любовь.
Мне пришлось серьёзно постараться, чтобы закинуть мальчика на лошадь. В процессе с него слетел плащ, который мне стало откровенно лень возвращать на место, а я сама искренне восхитилась имперцем, умудрившимся столько времени протаскать на себе этот мешок с костями. Цицерон тем временем встал, мужественно держась за стену.
— И как ты в седле поскачешь?
— Я же не на своих буду скакать.
— Шутник хренов… Ладно, давай сматываться, пока на нас не обратили внимание.
Цицеро не без труда влез в седло, но падать вроде не собирался. Я старалась держаться как можно ближе к его лошади, на всякий случай.
Упомянутые сто футов до ворот давались нелегко. Повсюду сновали люди, и мы были вынуждены двигаться очень медленно — не то чтобы боялись кого-то сбить, но толпа могла запросто сбросить нас вниз, едва поняв, что к чему. Хотя некоторые подозрительно оглядывались на двух всадников и тело за спиной одного из них, обстановка не располагала к детальным расспросам. Да и мало ли, кто мы такие, уверена, люди сами себе придумают кучу объяснений.
Мы почти добрались до ворот. Пустынный ветер — необузданный, голодный, сухой, ветер нашей свободы — вот-вот мазнёт по щеке, приветствуя и беря в кольцо. Секунды тянулись столь медленно, что я буквально могла их видеть, а кровь пульсировала в висках точь-в-точь с ударами копыт по стоптанной земле. Жар огня в последний раз мазнул нас по спинам — и скрылся за каменной стеной города. Я глубоко вздохнула. За спиной началась возня.
— О, мы уже так далеко? — пробормотал очнувшийся редгард, и тут же заорал во всю глотку: — Отец, отец!
Я повернулась в ту сторону, куда он кричал, и похолодела. Конюшня стояла за городской чертой, и сейчас в ней почти никого не было… кроме группы воинов, тех, что тогда на площади договаривались о каком-то походе. Они как один повернули к нам головы, и кто-то буквально взревел:
— Алир!
Через пару мгновений они оседлали коней — у кого-то гружёных различными сумками, у других налегке, иногда даже без сёдел — и пустились в погоню. За нами. Ведь, определённо, наша жизнь была слишком лёгкой до этого момента. Мальчишка за моей спиной хрипло рассмеялся, впрочем, не делая попыток сбежать с лошади, но я от злости чуть не сбросила его сама.
— Пусть лошади таскают воду!
— Точно! Лошадей к колодцу!
— Все за вёдрами!
Спустя полминуты Цицеро уже вёл ко мне наших жеребцов. Его ухмылка говорила сама за себя.
— Чёрт, без преувеличения — ты гений!
— Наконец-то ты это признала.
Хаос вокруг набирал обороты. Люди тащили к площади упирающихся лошадей, испуганных пожаром и норовящих сбежать подальше; из окон выкидывали разнообразные ёмкости для воды — вёдра, котлы, бутыли, кувшины, и даже цветочные горшки со спешно выдернутыми растениями. Кто-то в панике выбегал за ворота, другие пытались спасти свои дома от разрастающегося огня или выволакивали из них самое ценное, отдельные личности под шумок занялись мародёрством. Раньше я бы с ужасом думала, сколько бед успела причинить другим ради своих бредовых идей, а сейчас… Пожар — это даже красиво. Торжество неизбежности над наивными глупцами, пытающимися что-то изменить.
В этой беготне никому не было до нас дела. Цицерон склонился над телом… но в попытке закинуть его на плечи опустился рядом, держась за бок.
— Слышащая… — прохрипел он, — кажется, нам пригодятся твои скудные силёнки…
Он тяжело привалился к стене. Ладонь, отнятая от раны, вся была покрыта кровью. Вот так и зарождался истинный символ Тёмного Братства — не чернила на смятой бумаге, а багровая кровь, верный знак насилия и тьмы. Однажды замаравшись, её уже не смоешь, хоть отруби ты эту руку по самый локоть. Любит ли Мать Ночи своих последователей, или ей невыносимо хочется видеть кого-то столь же порочного, как она сама? Да и что она знает о любви, женщина, принёсшая в жертву вечному богу своих детей? Хотя, может, это и есть любовь.
Мне пришлось серьёзно постараться, чтобы закинуть мальчика на лошадь. В процессе с него слетел плащ, который мне стало откровенно лень возвращать на место, а я сама искренне восхитилась имперцем, умудрившимся столько времени протаскать на себе этот мешок с костями. Цицерон тем временем встал, мужественно держась за стену.
— И как ты в седле поскачешь?
— Я же не на своих буду скакать.
— Шутник хренов… Ладно, давай сматываться, пока на нас не обратили внимание.
Цицеро не без труда влез в седло, но падать вроде не собирался. Я старалась держаться как можно ближе к его лошади, на всякий случай.
Упомянутые сто футов до ворот давались нелегко. Повсюду сновали люди, и мы были вынуждены двигаться очень медленно — не то чтобы боялись кого-то сбить, но толпа могла запросто сбросить нас вниз, едва поняв, что к чему. Хотя некоторые подозрительно оглядывались на двух всадников и тело за спиной одного из них, обстановка не располагала к детальным расспросам. Да и мало ли, кто мы такие, уверена, люди сами себе придумают кучу объяснений.
Мы почти добрались до ворот. Пустынный ветер — необузданный, голодный, сухой, ветер нашей свободы — вот-вот мазнёт по щеке, приветствуя и беря в кольцо. Секунды тянулись столь медленно, что я буквально могла их видеть, а кровь пульсировала в висках точь-в-точь с ударами копыт по стоптанной земле. Жар огня в последний раз мазнул нас по спинам — и скрылся за каменной стеной города. Я глубоко вздохнула. За спиной началась возня.
— О, мы уже так далеко? — пробормотал очнувшийся редгард, и тут же заорал во всю глотку: — Отец, отец!
Я повернулась в ту сторону, куда он кричал, и похолодела. Конюшня стояла за городской чертой, и сейчас в ней почти никого не было… кроме группы воинов, тех, что тогда на площади договаривались о каком-то походе. Они как один повернули к нам головы, и кто-то буквально взревел:
— Алир!
Через пару мгновений они оседлали коней — у кого-то гружёных различными сумками, у других налегке, иногда даже без сёдел — и пустились в погоню. За нами. Ведь, определённо, наша жизнь была слишком лёгкой до этого момента. Мальчишка за моей спиной хрипло рассмеялся, впрочем, не делая попыток сбежать с лошади, но я от злости чуть не сбросила его сама.
Страница 35 из 56
