Фандом: Гарри Поттер. Гарри Поттер попал в беду, и Снейп, которого уже восемь лет считают умершим, возвращается в Британию. Что узнают они друг о друге, оказавшись взаперти? Поймет ли Гарри, что заставляет Снейпа рисковать, ради его спасения?
61 мин, 21 сек 15721
— Да, — признается он, заливаясь малиновой краской, — и палочку.
— О палочке я догадался. А вот очки… Признаться, подумал, что вы сделали операцию или носите линзы. Так видно?
Поттер радостно кивает и внимательно разглядывает пергамент. На его лице отчетливо проступает недоумение.
— Это — ваш дом, это — соседние, — говорю я и складываю пергамент. — Пространство свернули, и ваш дом остался внутри. В кармане.
Несложная трансфигурация, и пергамент становится однослойным. Поттер тщетно пытается его развернуть.
— Именно так обстоит дело. Нет никаких щелей, через которые могла бы проскользнуть сова или Патронус, не говоря уже о человеке.
— А вы? — спрашивает Поттер испуганно.
— А я — окклюмент.
Почему-то эти слова его совершенно успокаивают, он принимает расслабленную позу и, кажется, готов слушать и воспринимать услышанное.
— С помощью окклюменции можно создать субъективную реальность, — начинаю я, — то есть, такую реальность, в которой все не совсем так, как на самом деле.
О, Мерлин! Я не знаю, как объяснить еще проще! Меня вновь охватывает чувство беспомощности, как в тот день, когда Дамблдор потребовал в кратчайшие сроки обучить Поттера окклюменции. Ментальной магии не учат детей! Да и взрослые, далеко не все, способны ее освоить. Проблема — не столько магическая, сколько философская: «Что первично: бытие или сознание? Существует ли объективная реальность, или все — субъективно?» Как, скажите, как обучать манипуляциям с сознанием, того, кто не имеет понятия, что такое«сознание»?! Все равно, что обучать Защите от темных искусств, не объясняя, что такое эти «темные искусства». Дамблдор тогда отмахнулся от моих возражений по вопросу об обучении окклюменции, как всегда отмахивался от предложений изменить курс Защиты.
Я мысленно закатываю глаза и вздыхаю, мне ясно, что я не смогу за полчаса вложить в голову Поттера содержание тысячелетних споров магов и философов. Придется обойтись наглядным примером.
— В реальности, в которой я жил, был мудрый и могущественный маг, превзошедший своего великого предка, вредный старик, прячущий за фальшивым добродушием коварство, зарвавшийся самодовольный щенок, которому неоправданно везет…
— Ой! — перебивает меня Поттер, — На самом деле, вы же так не думали?!
— Я так жил.
Я возвращал себе самые болезненные воспоминания, вновь и вновь переживал обиду и унижение. Я шел к Темному Лорду с той ненавистью, что и привела меня к нему много лет назад. В моей реальности не было ни теплых чувств, ни светлых воспоминаний, лишь бессильная ярость, злость на свое положение, желание любой ценой отомстить, отплатить, взять реванш. А еще в моей реальности была вздорная девчонка, насмеявшаяся надо мной, и она должна была ответить за это, должна была стать моей, умолять меня о любви, как о величайшей милости для нее, презренной грязнокровки. С точки зрения Волдеморта, это и было любовью — желание обладать, подчинить себе. Увы, она умерла, лишив меня заслуженной награды, желанной игрушки, но за ее насмешки, за ее своеволие должен был ответить поттеровский выродок, из-за кого я потерял ее навсегда.
Поттер о чем-то спрашивает, кажется, о том, что говорил Дамблдор.
— Когда он это говорил?
— В ваших воспоминаниях. Вы обо мне разговаривали. Я думал, он имеет в виду, что вы заблуждаетесь, сравнивая меня с отцом. А речь, наверное, шла об окклюменции.
— Может быть, — понятия не имею, что имеет в виду Поттер, тем более, что имел в виду Дамблдор. — Окклюменции не обучают легально, слишком велика вероятность потери связи с реальностью.
Только освоив окклюменцию и легилеменцию, я осознал, что мама жила в своем собственном мире, где у нее был миленький домик, чудесный муж и умный, воспитанный сын. Наверное, отцу было жутко. Он пытался докричаться до нее, сам погружался в алкогольные грезы. Но безумие разделить невозможно: он просыпался с похмельем, а она улыбалась не ему. А я верил маме, верил, что в Хогвартсе меня встретят с распростертыми объятиями, и магический мир распахнется передо мной. В том, что этого не случилось, я винил отца. Это из-за него я чужой в магическом мире, из-за него у нас нет денег, и мы ютимся в промерзшем, рассыпающемся доме, без горячей воды и часто без электричества, из-за него мама меня не слышит.
Вырваться из плена субъективной реальности — непросто, осознать, что она необъективна — еще сложнее. Я до сих пор вспоминаю чудесную, несчастную маму и холодного равнодушного отца, который сломал ей жизнь. Я до сих пор вспоминаю жестокого и лицемерного Джеймса Поттера, который злонамеренно портил жизнь мне, хоть и понимаю: он — просто был самодовольным избалованным маменькиным сынком и пытался доказать свою крутизну, не понимая до конца, какой эффект производят его действия. Мой мир был мрачен, жесток и несправедлив. Только Патронус связывал меня с другой реальностью, той, в которой существовали и дружба, и любовь, и надежда…
— Вы меня этому не учили, — тихо произносит Поттер.
— Я учил вас обнаруживать чужое сознание, не путать его со своим собственным.
— И научили.
— О палочке я догадался. А вот очки… Признаться, подумал, что вы сделали операцию или носите линзы. Так видно?
Поттер радостно кивает и внимательно разглядывает пергамент. На его лице отчетливо проступает недоумение.
— Это — ваш дом, это — соседние, — говорю я и складываю пергамент. — Пространство свернули, и ваш дом остался внутри. В кармане.
Несложная трансфигурация, и пергамент становится однослойным. Поттер тщетно пытается его развернуть.
— Именно так обстоит дело. Нет никаких щелей, через которые могла бы проскользнуть сова или Патронус, не говоря уже о человеке.
— А вы? — спрашивает Поттер испуганно.
— А я — окклюмент.
Почему-то эти слова его совершенно успокаивают, он принимает расслабленную позу и, кажется, готов слушать и воспринимать услышанное.
— С помощью окклюменции можно создать субъективную реальность, — начинаю я, — то есть, такую реальность, в которой все не совсем так, как на самом деле.
О, Мерлин! Я не знаю, как объяснить еще проще! Меня вновь охватывает чувство беспомощности, как в тот день, когда Дамблдор потребовал в кратчайшие сроки обучить Поттера окклюменции. Ментальной магии не учат детей! Да и взрослые, далеко не все, способны ее освоить. Проблема — не столько магическая, сколько философская: «Что первично: бытие или сознание? Существует ли объективная реальность, или все — субъективно?» Как, скажите, как обучать манипуляциям с сознанием, того, кто не имеет понятия, что такое«сознание»?! Все равно, что обучать Защите от темных искусств, не объясняя, что такое эти «темные искусства». Дамблдор тогда отмахнулся от моих возражений по вопросу об обучении окклюменции, как всегда отмахивался от предложений изменить курс Защиты.
Я мысленно закатываю глаза и вздыхаю, мне ясно, что я не смогу за полчаса вложить в голову Поттера содержание тысячелетних споров магов и философов. Придется обойтись наглядным примером.
— В реальности, в которой я жил, был мудрый и могущественный маг, превзошедший своего великого предка, вредный старик, прячущий за фальшивым добродушием коварство, зарвавшийся самодовольный щенок, которому неоправданно везет…
— Ой! — перебивает меня Поттер, — На самом деле, вы же так не думали?!
— Я так жил.
Я возвращал себе самые болезненные воспоминания, вновь и вновь переживал обиду и унижение. Я шел к Темному Лорду с той ненавистью, что и привела меня к нему много лет назад. В моей реальности не было ни теплых чувств, ни светлых воспоминаний, лишь бессильная ярость, злость на свое положение, желание любой ценой отомстить, отплатить, взять реванш. А еще в моей реальности была вздорная девчонка, насмеявшаяся надо мной, и она должна была ответить за это, должна была стать моей, умолять меня о любви, как о величайшей милости для нее, презренной грязнокровки. С точки зрения Волдеморта, это и было любовью — желание обладать, подчинить себе. Увы, она умерла, лишив меня заслуженной награды, желанной игрушки, но за ее насмешки, за ее своеволие должен был ответить поттеровский выродок, из-за кого я потерял ее навсегда.
Поттер о чем-то спрашивает, кажется, о том, что говорил Дамблдор.
— Когда он это говорил?
— В ваших воспоминаниях. Вы обо мне разговаривали. Я думал, он имеет в виду, что вы заблуждаетесь, сравнивая меня с отцом. А речь, наверное, шла об окклюменции.
— Может быть, — понятия не имею, что имеет в виду Поттер, тем более, что имел в виду Дамблдор. — Окклюменции не обучают легально, слишком велика вероятность потери связи с реальностью.
Только освоив окклюменцию и легилеменцию, я осознал, что мама жила в своем собственном мире, где у нее был миленький домик, чудесный муж и умный, воспитанный сын. Наверное, отцу было жутко. Он пытался докричаться до нее, сам погружался в алкогольные грезы. Но безумие разделить невозможно: он просыпался с похмельем, а она улыбалась не ему. А я верил маме, верил, что в Хогвартсе меня встретят с распростертыми объятиями, и магический мир распахнется передо мной. В том, что этого не случилось, я винил отца. Это из-за него я чужой в магическом мире, из-за него у нас нет денег, и мы ютимся в промерзшем, рассыпающемся доме, без горячей воды и часто без электричества, из-за него мама меня не слышит.
Вырваться из плена субъективной реальности — непросто, осознать, что она необъективна — еще сложнее. Я до сих пор вспоминаю чудесную, несчастную маму и холодного равнодушного отца, который сломал ей жизнь. Я до сих пор вспоминаю жестокого и лицемерного Джеймса Поттера, который злонамеренно портил жизнь мне, хоть и понимаю: он — просто был самодовольным избалованным маменькиным сынком и пытался доказать свою крутизну, не понимая до конца, какой эффект производят его действия. Мой мир был мрачен, жесток и несправедлив. Только Патронус связывал меня с другой реальностью, той, в которой существовали и дружба, и любовь, и надежда…
— Вы меня этому не учили, — тихо произносит Поттер.
— Я учил вас обнаруживать чужое сознание, не путать его со своим собственным.
— И научили.
Страница 7 из 18
