Любой ценой

Кинжалом я порезал свою ладонь, прижал рану к ране и держал так до тех пор, пока моя не затянулась.

— Теперь только ждать.

Старуха шумно сглотнула. Когда кинжал воткнулся ей под ключицу, она даже не охнула, только глаза широко раскрылись и остекленели.

Я оставил тело лежать на полу и вышел.

Моя уверенность, в том, что старуха не перенесет обращения, оставалась незыблемой. Можно было забрать деньги, ларец с драгоценностями и уйти, но я обещал быть наставником в случае удачи — и мог покинуть дом, только убедившись, что начался процесс разложения.

Перед тем, как отправиться на прогулку, я аккуратно собрал и вынес из дома всю человеческую еду. Утром я не стал заходить в спальню, устроился на диване в гостиной. Дом проветрился, запахов кухни не ощущалось, спалось хорошо и спокойно. Только после днёвки я поднялся наверх.

Она выглядела точно так, как должен выглядеть покойник, я задумчиво ткнул пальцем в трупное пятно, посмотрел, как оно медленно бледнеет и, не доверяясь первому впечатлению, склонился понюхать кожу.

Нет! Чёрт возьми, никаких следов гниения! Похоже, что настырная бабка и впрямь обратится!

Я вынул нож из тела, задёрнул шторы и ушёл на прогулку в премерзком настроении. Только такого птенца мне и не хватало!

Спустя ещё несколько часов я окончательно уверился в своём предположении, а на третий день, убедился, что процесс идёт полным ходом: трупные пятна исчезли, рана затянулась. На рассвете третьего дня я отправился в деревню и на полпути встретил служанку, спешившую в охотничий домик. Она, видно, вышла затемно.

Я преградил ей дорогу:

— Анни, возвращайтесь, мы пока не нуждаемся в ваших услугах. Я сам куплю нам еды.

Она взглянула удивлённо, но сделала книксен:

— Да, ваше сиятельство.

Некоторое время мы шли рядом, потом, когда уже входили в деревню, я спросил:

— Ты, говорят собиралась вернуться в родную деревню? Разве там лучше?

— Женихается вдовец один… Аромат её крови окатил меня, заставив сглотнуть голодную слюну. Бросил взгляд — она, оказывается, вся запунцовела.

Мы уже подошли к гостинице.

— Ну и не тяни, — посоветовал я, раскрыл кошель с золотом и бросил ей монету, которую она ловко поймала в воздухе.

— Это вам на свадьбу.

В приятном размягчении чувств от собственной щедрости, я зашёл в таверну и заказал еду, так чтобы хватило на два-три дня. В ней не было необходимости, но заказ оправдывал появление в деревне. Птенца следовало кормить, следовало найти другую жертву. Кроме того, я не хотел, чтоб слуги начали беспокоиться и гадать, как мы обходимся без еды.

С увесистым свёртком провизии я вышел на улицу и огляделся. День обещал быть пасмурным. В этот ранний час все были заняты делами, и немолодой мужчина, безмятежно сидевший на траве у дороги, привлёк моё внимание. Не надо было приближаться, чтоб понять, что он пьян. Меня не интересовало, свежий ли это хмель или не выветрился остаток вчерашнего, Я сразу решил, что именно этот человек вполне подойдёт: пьянчугу никто не сразу не хватится, и, вполне вероятно, что семья его только вздохнет с облегчением, избавившись от патриарха, пропивающего результаты общих трудов.

Жестом я подозвал его и предложил щедрую плату за доставку свёртка до дома, а когда мы добрались, сытно накормил человека и уложил спать. К ночи, когда новообращённая поднимется, кровь будет вполне пригодной для её насыщения.

Трудно решить, что делать с новообращённой дальше. Приводить старуху к другим птенцам я не хотел, понимая, что она в нашу тёплую компанию явно не впишется.

Человек пришёл в себя первым и попытался тихо улизнуть, но я, конечно, не дал этого сделать, запер его в подвале. Старуха поднялась ближе к полуночи — обычное время, так встаёт большинство новообращённых. Первым делом, как ни странно, она рванулась к зеркалу и, внимательно изучив собственное отражение, пришла в восторг, хотя сам я не заметил никаких особенных изменений: сухая старая кочерыжка, разве что количество морщин уменьшилось. Она по-прежнему вызывала у меня неприязнь, хотя кровная связь должна была хотя бы уменьшить это чувство.

Я объяснил новообращённой, как правильно контролировать человеческие чувства и управлять сознанием и предупредил, что для того, чтобы всё получалось, нужно прежде всего прекрасно контролировать собственные порывы. Она высокомерно вскинула голову и объявила:

— Это всегда с лёгкостью удавалось, у меня стальная воля, и я знаю, чего хочу.

— И чего же?

— Прежде всего поесть. Где же Анни?

— Я запретил ей приходить, но подобрал неплохую замену, — сказал я.

— Конечно, этот человек выглядит не таким милым, но зато он массивней, а значит и крови в нём больше.

Мы спустились вниз. Она учуяла добычу, подобралась и бросилась вперёд. Я молчал, но новообращённая нашла дверь в подвал без моих пояснений и только там оглянулась и смущённо попросила:

— Можно, зайду одна? Я немного стесняюсь… — Безусловно, — согласился я, распахивая перед ней дверь и отступая.

— Кушать подано, Ваша светлость.