— Нет, я никогда еще не видал таких красивых девочек! — доносится из прихожей восхищенный возглас. Короткий деловитый перестук армейских ботинок по древнему коридорному паркету, и на пороге комнаты, вынырнув из зимней вечерней тьмы обесточенной квартиры, рисуется Орел — наперекор крещенскому холоду нараспашку черная рубашка, на руках — слабо отбивающийся ребенок…
39 мин, 51 сек 18212
— Честно. У меня в дневнике бумажном записано, я недавно нашел, — говорит он и улыбается; любой жест в мой адрес волнует чересчур сильно, но приоритет, выставленный подобного рода деталям, в системе слишком высок и мною быть снижен не может — у пользователя недостаточно прав для этого действия.
— Ах, значит, ты судовой журнал ведешь, как педагоги в учреждениях по взращению детей-дебилов, — вывожу я; он фыркает и качает головой.
— Это журнал про особо одаренных. Там есть еще двухлетней давности запись о том, как ты бегал по зданию и орал: «Белоснежка! Белоснежка!», ни к кому при этом не обращаясь.
Еще немного — и от смеха меня стошнит прямо на стол.
— Это тебе в кошмаре, небось, приснилось, вот и плетешь черт-те что…
— Да нет, — настаивает Руд; телка всхрапывает, перебивая, но он невозмутимо продолжает. — Это у тебя от кокаина тогда были первые признаки аутомоносексуализма. Того самого, который ты до сих пор так яростно и бессмысленно отрицаешь. Как и многое другое, впрочем.
Тоже верно. Он просит еще кофе; отметив краем глаза, что разряжается и понемногу гаснет, зеленея, лампа, отшатываюсь к плите. От совокупности спиртного, голода, холода и жара прилично качает; за спиной грюкает стул, как когда-то, и я не оборачиваюсь — полковник подходит к мойке ополоснуть кофейные чашки. Отсыревшие спички отказываются повиноваться — всему виной красивые, но старые резные оконные рамы, снег забивается в щели, и влажность в доме от этого еще больше, чем от нечиненной крыши. Он ставит мокрую посуду на сушилку как раз тогда, когда я достаю из шкафа сухую; кое-как насыпаю ему крохких гранул кофе и сахару, а новую порцию опрокидываю из ложки на стол, когда он порывисто, резко обнимает меня сзади за плечи. Эффект не заставляет себя долго ждать; как по мановению волшебной палочки; закрывая глаза, когда он зарывается носом в мои волосы, я неожиданно вспоминаю давний, запавший в душу телефонный разговор с другом, который тогда только уехал в другой город на заработки и не замедлил там по этому случаю влюбиться до беспамятства и взаимно в какую-то малознакомую сотрудницу. «И как поживаете?» — спросил я.«Поживаем охуенно!» — бурно-радостно похвастал он. Мне всегда было довольно неясно, что обычно происходит со влюбленными людьми от момента встречи до расставания или свадьбы, в смысле, чем они занимаются, о чем говорят, как проводят время — не могут же они все время выполнять традиционную культурную программу для влюбленных — и поэтому позволил себе полюбопытствовать, что же они делают в свободное от работы время.«Ебемся», — коротко ответил он, а когда я уточнил — и все? — то услышал вдобавок недоуменное: «Ну, а что тут еще поделаешь?». Мне было всего лет семнадцать, отчего я наивно решил, что они не вполне подходят друг другу, а, вероятно, на самом деле вообще друг друга не любят, только хотят, может быть. Сейчас же, когда он стоит и дышит мне в шею, а его руки — у меня на плечах, сквозь пелену совокупности состояний и этого чертова-безымянного меня вдруг осеняет — это, скорее всего, лучшее решение, потому как полное взаимопроникновение возможно только в сексе и при совместном употреблении. А совместное употребление доступно далеко не всем и, кроме того, в отличие от секса почти всегда имеет свою отдачу. Комната снова стартует плавное движение по кругу, шатко покачивается и по мере разрядки аккумулятора погружается во все больший полумрак. Не могу сказать, чтоб подобное озарение радовало меня хоть в какой-то степени; скорее, совсем наоборот. За нашими спинами тяжело бахает; Руд шумно выдыхает, покусывая мой выступающий под затылком позвонок. Ассоциации бредово-товарным составом сменяют друг друга; отвлекаясь на мягкое шуршание закипающего чайника, совершаю машинальные попытки высвободить правую руку, чтобы доделать кофе, и задаю вопрос:
— Чем пахнет?
— А? — рассеянно переспрашивает Руд, слегка отстранившись и перемещая ладонь мне под локоть.
— Чем от меня по-твоему пахнет?
— От тебя? — пауза. Суровым щелчком возвещает о своей кончине основной источник света, окуная помещение в любый моему сердцу подрагивающий сумрак. — Теперь от тебя пахнет совсем не так, как раньше.
— Я знаю, — Господин Очевидность. — Потому и спрашиваю.
— … Сексом. И кровью.
— Кровью? — удивляюсь — об этом доселе еще не слыхал, и последнее определение на мой взгляд еще хуже первого. Скоро, наверно, придет-таки пора пить моющие средства и занюхивать стиральным порошком.
— Ну да. Если не считать… — по нарастающей его заглушает тонкий вой блестящего свистка, и я поспешно поворачиваю ручку на плите. — Если не считать никотина — на вкус и запах, потому что ты слишком много куришь. Свежей кровью. Как на бойнях бывает.
Что-то скребется неподалеку от наших ног — все слышнее по мере того как успокаивается проклятая посудина с кипятком. Вероятно, под полом за время отсутствия хозяйственных владельцев уже успели завестись крысы. Плюс двадцать к пене за отключенный свет.
— На бойнях. А точно не мясом?
— Ах, значит, ты судовой журнал ведешь, как педагоги в учреждениях по взращению детей-дебилов, — вывожу я; он фыркает и качает головой.
— Это журнал про особо одаренных. Там есть еще двухлетней давности запись о том, как ты бегал по зданию и орал: «Белоснежка! Белоснежка!», ни к кому при этом не обращаясь.
Еще немного — и от смеха меня стошнит прямо на стол.
— Это тебе в кошмаре, небось, приснилось, вот и плетешь черт-те что…
— Да нет, — настаивает Руд; телка всхрапывает, перебивая, но он невозмутимо продолжает. — Это у тебя от кокаина тогда были первые признаки аутомоносексуализма. Того самого, который ты до сих пор так яростно и бессмысленно отрицаешь. Как и многое другое, впрочем.
Тоже верно. Он просит еще кофе; отметив краем глаза, что разряжается и понемногу гаснет, зеленея, лампа, отшатываюсь к плите. От совокупности спиртного, голода, холода и жара прилично качает; за спиной грюкает стул, как когда-то, и я не оборачиваюсь — полковник подходит к мойке ополоснуть кофейные чашки. Отсыревшие спички отказываются повиноваться — всему виной красивые, но старые резные оконные рамы, снег забивается в щели, и влажность в доме от этого еще больше, чем от нечиненной крыши. Он ставит мокрую посуду на сушилку как раз тогда, когда я достаю из шкафа сухую; кое-как насыпаю ему крохких гранул кофе и сахару, а новую порцию опрокидываю из ложки на стол, когда он порывисто, резко обнимает меня сзади за плечи. Эффект не заставляет себя долго ждать; как по мановению волшебной палочки; закрывая глаза, когда он зарывается носом в мои волосы, я неожиданно вспоминаю давний, запавший в душу телефонный разговор с другом, который тогда только уехал в другой город на заработки и не замедлил там по этому случаю влюбиться до беспамятства и взаимно в какую-то малознакомую сотрудницу. «И как поживаете?» — спросил я.«Поживаем охуенно!» — бурно-радостно похвастал он. Мне всегда было довольно неясно, что обычно происходит со влюбленными людьми от момента встречи до расставания или свадьбы, в смысле, чем они занимаются, о чем говорят, как проводят время — не могут же они все время выполнять традиционную культурную программу для влюбленных — и поэтому позволил себе полюбопытствовать, что же они делают в свободное от работы время.«Ебемся», — коротко ответил он, а когда я уточнил — и все? — то услышал вдобавок недоуменное: «Ну, а что тут еще поделаешь?». Мне было всего лет семнадцать, отчего я наивно решил, что они не вполне подходят друг другу, а, вероятно, на самом деле вообще друг друга не любят, только хотят, может быть. Сейчас же, когда он стоит и дышит мне в шею, а его руки — у меня на плечах, сквозь пелену совокупности состояний и этого чертова-безымянного меня вдруг осеняет — это, скорее всего, лучшее решение, потому как полное взаимопроникновение возможно только в сексе и при совместном употреблении. А совместное употребление доступно далеко не всем и, кроме того, в отличие от секса почти всегда имеет свою отдачу. Комната снова стартует плавное движение по кругу, шатко покачивается и по мере разрядки аккумулятора погружается во все больший полумрак. Не могу сказать, чтоб подобное озарение радовало меня хоть в какой-то степени; скорее, совсем наоборот. За нашими спинами тяжело бахает; Руд шумно выдыхает, покусывая мой выступающий под затылком позвонок. Ассоциации бредово-товарным составом сменяют друг друга; отвлекаясь на мягкое шуршание закипающего чайника, совершаю машинальные попытки высвободить правую руку, чтобы доделать кофе, и задаю вопрос:
— Чем пахнет?
— А? — рассеянно переспрашивает Руд, слегка отстранившись и перемещая ладонь мне под локоть.
— Чем от меня по-твоему пахнет?
— От тебя? — пауза. Суровым щелчком возвещает о своей кончине основной источник света, окуная помещение в любый моему сердцу подрагивающий сумрак. — Теперь от тебя пахнет совсем не так, как раньше.
— Я знаю, — Господин Очевидность. — Потому и спрашиваю.
— … Сексом. И кровью.
— Кровью? — удивляюсь — об этом доселе еще не слыхал, и последнее определение на мой взгляд еще хуже первого. Скоро, наверно, придет-таки пора пить моющие средства и занюхивать стиральным порошком.
— Ну да. Если не считать… — по нарастающей его заглушает тонкий вой блестящего свистка, и я поспешно поворачиваю ручку на плите. — Если не считать никотина — на вкус и запах, потому что ты слишком много куришь. Свежей кровью. Как на бойнях бывает.
Что-то скребется неподалеку от наших ног — все слышнее по мере того как успокаивается проклятая посудина с кипятком. Вероятно, под полом за время отсутствия хозяйственных владельцев уже успели завестись крысы. Плюс двадцать к пене за отключенный свет.
— На бойнях. А точно не мясом?
Страница 6 из 12
