Мания убийства

Он был спиной к этому взгляду, и потому не мог точно знать, наблюдают ли за ним эти «ожившие» зрачки, или мысленно послали его на… Но, когда он уже подходил к тёмному проёму в стене, ему вдруг начало казаться, что взгляд этот не оставит его в покое, даже если Питер навсегда исчезнет в этом тёмном проёме противоположной дальней стены самого большого зала, среди всех, с которыми ему когда-либо приходилось сталкиваться.

А по-моему, зрачки эти ожили уже настолько, что уже наверняка вырвались из глазниц и преследуют меня, — пронеслось у него в мозгу, — если у них ещё хватило ума так подрасти в силах, чтоб просто поднять саму голову, и…

И он побежал.

На всякий случай, вытянув руки вперёд, он приготовился к очередной встрече с дверью… или со стеной, что ему, откровенно говоря, не очень хотелось, ведь он всем сердцем чувствовал, как следом за ним что-то двигается. Вокруг было темно и никаких особенных признаков, но ему почему-то всё сильнее и сильнее казалось, что, если он, не дай бог, остановится и обернётся… этак он потеряет сознание от двух светящихся зловещим светом зрачков, и сверкающих в темноте челюстей, которые распахиваются совершенно без скрипа…

Но он споткнулся и упал…

Тишина.

Никакого рассекающегося воздуха. Никаких клацающих челюстей у плоти Питера Хьюрона. Только сплошная тишина.

Вот чёрт, — подумал он, опомнившись от полушока, — где же моё настроение, а? — Он был обижен, словно ему здорово удалось почувствовать себя сверхъестественным мультимиллиардером, который в результате какой-то мелкой, неудачной и до ужаса глупой афёры, вдруг превратился в сказочно-фантастического банкрота.

Он поднялся, даже и не обращая внимание на то, что у него после падения не чувствовалось совершенно никакой боли. Он был озадачен и ему некогда было слегка пораскинуть мозгами над этим загадочным явлением (словно какие-то невидимые шприцы впустили в его тело приличную дозу морфия). А ведь как раз такое явление и способно родить в нём то самое настроение, что на самом деле просто притаилось в нём и ждёт «позывных», к которым такой глуповатый вопросик, как «где ты, настроение?», ни в коем случае не относится.

Где моё настроение?! — изумился он, как бы переспрашивая самого себя, и отвечая на собственный вопрос. — Где моё настроение! Да чёрт возьми! — заорал он себе в душе, — кто бы спрашивал! «Где моё настроение?»! — передразнивал он этого тупицу, что посиживал в нём. — Я б тебе ответил, «где», да вот совесть только не позволяет что-то. Не, ну ты же можешь создать в себе это чёртово настроение! Можешь, но не хочешь, а всё потому, что ты самое ничтожественное дерьмо!

— Чёрт! — вскрикнул он, углубившись в себя настолько, что уже не обращая на своё поведение ни малейшего внимания, — я не дерьмо!!! Я НЕ ДЕРЬМО!!! — И он вспомнил то чудесное утро, обратив внимание на которое, настроение его подскочило, словно его укололи в одно место. И всё это произошло после изматывающей ночной смены, где он «радовался жизни» не только из-за приличного заработка, а в основном из опаски остаться без работы (что, в принце, и является«страшнее смерти»).

В данный же момент на чудесное утро не было и намёка, но можно было быть счастливым, потому что счастье находится не в чудесном утре, а запрятано в самом Питере, и он это понимал: Всё, что от меня требуется, это всего лишь почувствовать себя счастливым; выглядеть так, словно ты уже счастлив… нет, чертовски счастлив. И ты даже сам не заметишь, как настроение твоё подскочит, будто настроению этому положили в штаны пару красных раскалённых угольков. А вот чего мне, собственно говоря, переживать?! Что меня так до дыма из задницы перепугало?! Всё уже произошло, и, как мне кажется, ничего не вернуть, и тем более не исправить, а что будет — то будет. Так что меня так взволновало? — Но он так и не ответил себе — что именно, из страха надорвать себе живот от дикого хохота. И вообще, решил этот случай из головы выкинуть.

Продолжал он путь в приятных воспоминаниях, ощупывая на всякий случай некоторую часть пространства перед собой.

Растормошил его необычно тусклый свет, забрезживший где-то вдали неправдоподобным миражем. Если бы у него не было такого прогрессирующего настроения, он молниеносно заключил бы, что два сошедших с ума и светящихся во тьме зрачка с обезумевшими от голода челюстями, наконец-то его нашли. Но он не имел никакой возможности вспомнить хоть одну свою неприязнь. Он впал в кошмарный оптимизм и даже думать не смел о тщательной подготовке к неотвратимости. Он только надеялся на то, что этот тусклый свет окажется обыкновенным выходом из этого подземного «мира ужасов» (несмотря на то, что чувства лежат исключительно в человеке); выходом, ведущим прямо в его дом, если его оптимизм не ошибается.

Он был почти прав. Почти…

Почти, значит, ещё не совсем.

«Почти прав, — как некогда заметил школьный преподаватель приятелю Питера, — значит — почти не прав».