Протяжным металлическим звуком скрипнула тяжёлая дверца кремационной печи и за огнеупорным небольшим стеклянным глазком, вспыхнули красные языки пламени. Эти красные языки горели как-то завораживающие, они сначала как бы играясь облизывали деревянный обтекаемый лакированный гроб, создавая на его поверхности ожоги в виде множества пузырчатых волдырей. Затем пузыри лопались и пламя, подгоняемое газовыми форсунками, жадно принималось пожирать этот потерявший всякий эстетический вид ящик, вместе с его содержимым…
Добавить в моё избранное
6 мин, 30 сек 217
Комната с печами освещалась плохо, электрический свет горел тускло, а совсем маленькое наружное окно было под самым потолком, до которого от пола было метра четыре.
Дверь отворилась, и в комнату действительно вошёл Петрович, стуча туфлями, и за ним Васька с тойсамой кочергой в руке, что четверть часа тому назад искал Алексей, и металлической урной для помещения останков.
Алексей, стоя в углу, еле сдерживал смех, выжидая удобный момент для вылазки.
«И чёрт их знает, чего это они припёрлись не в свою смену! Сейчас я им устрою сюрприз с ожившим покойником», — говорил про себя Алексей, продолжая еле сдерживаться от смеха и выжидая наиболее удачного момента.
— Да, такие вот дела, Петрович, — сказал толстяк, открывая дверцу печи.
— Да, Вась, кто бы подумать мог, — отозвался второй.
Василий железной кочергой сгребал останки пепла в металлическую урну, слегка постукивая по более крупным фрагментам останков, размельчая их.
— Да брось ты стучать по ним, Вася, кремулятором[1] потом размельчишь всё в пыль. Собирай быстрей, у нас два трупа ещё.
И Петрович нагнулся к Василию, помогая поддержать ему урну.
В этот момент, когда Василий и Петрович оказались повёрнутыми спиной к Алексею, он и решил выскочить из своего тёмного угла — лучшего момента придумать и нельзя было.
И с загробным криком:
— Верни кочергу! — Алексей в два прыжка подскочил к друзьям, взмахивая руками вверх.
— А ведь, подумать только, тридцать пять лет всего, а, Петрович? — закрывая дверь печи, сказал Василий.
— Да пацан ещё, — отозвался Петрович, затем спросил: — Ты всё собрал?
— Ну конечно, всё. Да и не пацан он вовсе, мужик был в рассвете сил, — отвечал Василий.
— Ты себя вспомни в тридцать пять, Вася. Пацан ведь ещё, а? — сказал Петрович.
— Ну, вроде как, и пацан, но… и… как вроде уже и не пацан, — помялся с ответом Василий.
— Эй, Вася! Верни кочергу! — как-то сконфузившись, вполголоса, сказал Алексей, обескураженный таким поведением друзей. — Ты меня слышишь? Кочергу отдай! — Алексей заговорил громче.
— Пусть земля ему будет пухом! — со вздохом сказал Петрович и сверху вниз посмотрел на толстяка, держащего в руках урну.
— Да, вот такие дела, — отозвался Василий. — Три года с нами работал. Весёлый парень был. Говорил, что через двадцать лет лекарство от смерти придумают, а тебя, мол, Петрович, уже и не будет, затем смеялся, весело так, помнишь, Петрович? — продолжал Вася.
— Да помню, мы все и смеялись, весело юморил Лёха! Ох и не хватать нам его будет, ох и не хватать. — Петрович замолчал.
Алексей в упор посмотрел на Петровича, следом обернулся на Василия, затем взглянул на урну, на дверцу печи и на глазок в ней. Стены комнаты поплыли вокруг, Петрович и толстяк также начали медленно кружиться вокруг него, о чём-то беседуя, а в ушах Алексея звенело, скорость стен стремительно наращивала бег, всё звенело и вертелось вокруг него стремительней и стремительней… Алексей стоял, задрав руки к потолку, и кричал, широко открыв рот. Затем раздался громкий металлический звон, и всё вдруг остановилось.
— Ты что, твою мать, творишь, — ругался Петрович.
— Даже не знаю, как так вышло, — виновато оправдывался толстяк, поднимая металлическую урну с пола.
— Лёхе покоя не даёшь! А если тебя головой об пол, а? — злился Петрович, подобрав с пола кочергу.
— Выскочила, и всё! — бормотал Василий.
— Ладно, пошли, растяпа, два трупа ещё готовить, — серьёзно сказал Петрович.
Толстяк взял урну под мышку, затем взглянул на Петровича и спросил:
— Слушай, Петрович, а вот ты… ты как бы хотел умереть?
— Ты это чего, Вася? — оторопел Петрович. Но задумался. Затем, после небольшой паузы, глубоко вздохнув, ответил:
— Ты знаешь, Вась, наверное, так же как Лёха, тихо в своей постели… тихо-тихо.
И они молча двинулись в сторону выхода.
Дверь отворилась, и в комнату действительно вошёл Петрович, стуча туфлями, и за ним Васька с тойсамой кочергой в руке, что четверть часа тому назад искал Алексей, и металлической урной для помещения останков.
Алексей, стоя в углу, еле сдерживал смех, выжидая удобный момент для вылазки.
«И чёрт их знает, чего это они припёрлись не в свою смену! Сейчас я им устрою сюрприз с ожившим покойником», — говорил про себя Алексей, продолжая еле сдерживаться от смеха и выжидая наиболее удачного момента.
— Да, такие вот дела, Петрович, — сказал толстяк, открывая дверцу печи.
— Да, Вась, кто бы подумать мог, — отозвался второй.
Василий железной кочергой сгребал останки пепла в металлическую урну, слегка постукивая по более крупным фрагментам останков, размельчая их.
— Да брось ты стучать по ним, Вася, кремулятором[1] потом размельчишь всё в пыль. Собирай быстрей, у нас два трупа ещё.
И Петрович нагнулся к Василию, помогая поддержать ему урну.
В этот момент, когда Василий и Петрович оказались повёрнутыми спиной к Алексею, он и решил выскочить из своего тёмного угла — лучшего момента придумать и нельзя было.
И с загробным криком:
— Верни кочергу! — Алексей в два прыжка подскочил к друзьям, взмахивая руками вверх.
— А ведь, подумать только, тридцать пять лет всего, а, Петрович? — закрывая дверь печи, сказал Василий.
— Да пацан ещё, — отозвался Петрович, затем спросил: — Ты всё собрал?
— Ну конечно, всё. Да и не пацан он вовсе, мужик был в рассвете сил, — отвечал Василий.
— Ты себя вспомни в тридцать пять, Вася. Пацан ведь ещё, а? — сказал Петрович.
— Ну, вроде как, и пацан, но… и… как вроде уже и не пацан, — помялся с ответом Василий.
— Эй, Вася! Верни кочергу! — как-то сконфузившись, вполголоса, сказал Алексей, обескураженный таким поведением друзей. — Ты меня слышишь? Кочергу отдай! — Алексей заговорил громче.
— Пусть земля ему будет пухом! — со вздохом сказал Петрович и сверху вниз посмотрел на толстяка, держащего в руках урну.
— Да, вот такие дела, — отозвался Василий. — Три года с нами работал. Весёлый парень был. Говорил, что через двадцать лет лекарство от смерти придумают, а тебя, мол, Петрович, уже и не будет, затем смеялся, весело так, помнишь, Петрович? — продолжал Вася.
— Да помню, мы все и смеялись, весело юморил Лёха! Ох и не хватать нам его будет, ох и не хватать. — Петрович замолчал.
Алексей в упор посмотрел на Петровича, следом обернулся на Василия, затем взглянул на урну, на дверцу печи и на глазок в ней. Стены комнаты поплыли вокруг, Петрович и толстяк также начали медленно кружиться вокруг него, о чём-то беседуя, а в ушах Алексея звенело, скорость стен стремительно наращивала бег, всё звенело и вертелось вокруг него стремительней и стремительней… Алексей стоял, задрав руки к потолку, и кричал, широко открыв рот. Затем раздался громкий металлический звон, и всё вдруг остановилось.
— Ты что, твою мать, творишь, — ругался Петрович.
— Даже не знаю, как так вышло, — виновато оправдывался толстяк, поднимая металлическую урну с пола.
— Лёхе покоя не даёшь! А если тебя головой об пол, а? — злился Петрович, подобрав с пола кочергу.
— Выскочила, и всё! — бормотал Василий.
— Ладно, пошли, растяпа, два трупа ещё готовить, — серьёзно сказал Петрович.
Толстяк взял урну под мышку, затем взглянул на Петровича и спросил:
— Слушай, Петрович, а вот ты… ты как бы хотел умереть?
— Ты это чего, Вася? — оторопел Петрович. Но задумался. Затем, после небольшой паузы, глубоко вздохнув, ответил:
— Ты знаешь, Вась, наверное, так же как Лёха, тихо в своей постели… тихо-тихо.
И они молча двинулись в сторону выхода.
Страница 2 из 2
