Не совместимы гордость с любовью. Гордым можно быть, когда пишешь песню, когда ложатся на бумагу звуки, когда сама душа открывается навстречу миру, и ты знаешь, что создал шедевр. Когда пишешь — чувствуешь себя богом. Когда протягиваешь диск и листок бумаги ей — рабом. Прахом у ее ног. Полным дураком.
26 мин, 38 сек 16019
Вновь заиграла мелодия. Вновь взбаламутила душу замогильным холодом. Пробудила дикий, животный страх, неотвратимо перерастающий в ужас.
Как бы повинуясь чьей-то незримой воле, я посмотрел на сцену. Медленно, нехотя поднялся тяжелый занавес. В зал хлынула густая, непередаваемая вонь гниения и нечистот. Я зажал нос, согнувшись пополам. Глаза наполнились слезами, к горлу подкатила тошнота. Я упал на колени, неосознанно отперевшись на скамью. Пальцы мои нечаянно коснулись крыла сидевшего совсем рядом ангела, мимолетно, всего на мгновение, но тело мое будто пробило током, и откуда-то взялись силы, чтобы преодолеть тошноту и встать.
Мой взгляд остановился на лице ангела. Ангел плакал. Смотрел на сцену безмолвным, сострадающим взглядом и плакал. Они все плакали.
Я пробовал что-то сказать, то голос меня не слушался. Я протянул руку, умоляя перестать. Мне казалось важно, чтобы они перестали, потому что ничего в этом мире не стоит их слез. Я уже почти белоснежных одежд ангела, как увидел свои пальцы…
Это… моя рука? Моя почерневшая, покрытая язвами кожа? Не в силах удержать дрожь, я поднес к лицу вторую ладонь. Боли не было. Но не было и кусочка чистой кожи. Ни лоскутка. Только плачущие гноем язвы, и чудом держащееся на костях черное мясо. Этого не может быть…
В ужасе, оставляя на пуговицах кусочки кожи и мяса, я сдернул в себя куртку. Руки до плеч были в таких же язвах. Еще не веря, стащил с себя майку. Живот, плечи, бока… все гниющее заживо. Но я… я живой! Разве нет?
Я схватился за голову и в ужасе покачнулся, сдирая с черепа липкие волосы вместе с лоскутами кожи. Я хотел закричать, но связки меня не слушались, и наружу вырвался лишь жалостливый то ли плач, то ли стон. Мое тело меня предало! Или я предал его?
Я рвал ногтями кожу, мечтая только об одном, чтобы это все оказалось сном. Чтобы проснуться и стать прежним. Чтобы не чувствовать под ногтями мягкое, гнилое мясо, чтобы не вдыхать сладковатый запах тления. Я засмеялся. Вот она, ирония. Не чувствую боли, зато чувствую этот пронизывающий все мое существо запах. Ощущаю каждой клеточкой, приторную мягкость гнили, разъедающий желтые, хрупкие кости.
Тихо рыдала мелодия, и в такт ей что-то внутри рассыпалось на мелкие кусочки, потом вновь склеилось и вновь рассыпалось и так бесконечно. Еще одна мука. Еще одно наказание.
И вновь какая-то высшая сила приковала мой взгляд сцене. Там было спасение… знакомое, чистое. Комната, скорее всего — спальня. Судя по розоватым тонам и большом, плюшевом мишке на кровати — девчонки. Надо туда… туда. Может, там я смогу… стать прежним? Пожалуйста… я всего лишь хочу стать прежним…
Сделав пару шагов вниз, я в бессилии опустился на ступеньки: нет там спасения. И та, на кровати, была такой же, как и я. Остатки золотых волос, слипшиеся от гноя и черной, порченной крови. Язвы на обнаженных руках, испускающие ту самую, непереносимую вонь. И так контрастирующие с ее тонкой, шелковистой рубашкой.
Она встала с кровати, подошла к зеркалу и долго смотрела на свое изображение, казалось, им любуясь. Взяла со столика тюбик в кремом, начала его медленно втирать в изуродованное ранами лицо. Я вновь засмеялся. Крем? Таким как она, таким как я крем уже не поможет.
Она расчесывала грязные, слипшиеся локоны большой щеткой. Перебирала пряди черными пальцами, мечтательно смотря на свое изображение. Она шептала: «Я красива.»
Еще вчера я бы согласился. А сегодня горло то и дело охватывали спазмы приближающейся рвоты. Мне было противно. И от себя противно, и от той, на сцене, — противно. От всего этого долбанного мира противно и стыдно. И я был прав. Она действительно заставила зал плакать… но не от восторга, а от сострадания. И только я с удовольствием бы заплакал от отвращения.
Открылась дверь в другую комнату, и раздался скрипучий, неприятный голос:
— К тебе пришли!
Дверь отворилась и над залом пронесся шелест крыльев. В глазах ангелов появилась… радость? Они улыбнулись? Пусть даже мимолетно?
— Скажи спасибо, что Лена еще не спит. Иначе бы я тебя не пустила.
Показалась в дверях тоненькая, светящаяся изнутри фигурка. Девушка. Чистая, невинная. Она была подобна ангелам, но без крыльев. Ее красота слепила, ее стеснительная улыбка грела душу теплом… и казалась столь знакомой, что я шагнул вперед, еще не веря.
Мы не все такие? Не все грязные? Бывают и другие?
— Зачем ты пришла? — резко спросила разлагающаяся заживо тварь.
— Я пришла попросить, — ответила девушка и голос ее, хрустальной чистоты, показался мне на удивление знакомым. Близким.
Я хочу к ней. Я хочу прикоснуться к ее чистоте, и в то же время… я так боюсь ее испачкать. Мне стыдно. Мне плохо. Мне нужно спасение, необходимо…
— Ты? — удивилась тварь. — Меня? О чем?
— Выслушай Пашу, пожалуйста.
Я медленно поднялся со ступенек и направился к сцене.
— Ты ведь хочешь выиграть на конкурсе? — спросил мой бескрылый ангел. — Паша написал замечательную песню. Верь мне, она действительно замечательная. Просто попробуй, прослушай ее, прошу…
Как бы повинуясь чьей-то незримой воле, я посмотрел на сцену. Медленно, нехотя поднялся тяжелый занавес. В зал хлынула густая, непередаваемая вонь гниения и нечистот. Я зажал нос, согнувшись пополам. Глаза наполнились слезами, к горлу подкатила тошнота. Я упал на колени, неосознанно отперевшись на скамью. Пальцы мои нечаянно коснулись крыла сидевшего совсем рядом ангела, мимолетно, всего на мгновение, но тело мое будто пробило током, и откуда-то взялись силы, чтобы преодолеть тошноту и встать.
Мой взгляд остановился на лице ангела. Ангел плакал. Смотрел на сцену безмолвным, сострадающим взглядом и плакал. Они все плакали.
Я пробовал что-то сказать, то голос меня не слушался. Я протянул руку, умоляя перестать. Мне казалось важно, чтобы они перестали, потому что ничего в этом мире не стоит их слез. Я уже почти белоснежных одежд ангела, как увидел свои пальцы…
Это… моя рука? Моя почерневшая, покрытая язвами кожа? Не в силах удержать дрожь, я поднес к лицу вторую ладонь. Боли не было. Но не было и кусочка чистой кожи. Ни лоскутка. Только плачущие гноем язвы, и чудом держащееся на костях черное мясо. Этого не может быть…
В ужасе, оставляя на пуговицах кусочки кожи и мяса, я сдернул в себя куртку. Руки до плеч были в таких же язвах. Еще не веря, стащил с себя майку. Живот, плечи, бока… все гниющее заживо. Но я… я живой! Разве нет?
Я схватился за голову и в ужасе покачнулся, сдирая с черепа липкие волосы вместе с лоскутами кожи. Я хотел закричать, но связки меня не слушались, и наружу вырвался лишь жалостливый то ли плач, то ли стон. Мое тело меня предало! Или я предал его?
Я рвал ногтями кожу, мечтая только об одном, чтобы это все оказалось сном. Чтобы проснуться и стать прежним. Чтобы не чувствовать под ногтями мягкое, гнилое мясо, чтобы не вдыхать сладковатый запах тления. Я засмеялся. Вот она, ирония. Не чувствую боли, зато чувствую этот пронизывающий все мое существо запах. Ощущаю каждой клеточкой, приторную мягкость гнили, разъедающий желтые, хрупкие кости.
Тихо рыдала мелодия, и в такт ей что-то внутри рассыпалось на мелкие кусочки, потом вновь склеилось и вновь рассыпалось и так бесконечно. Еще одна мука. Еще одно наказание.
И вновь какая-то высшая сила приковала мой взгляд сцене. Там было спасение… знакомое, чистое. Комната, скорее всего — спальня. Судя по розоватым тонам и большом, плюшевом мишке на кровати — девчонки. Надо туда… туда. Может, там я смогу… стать прежним? Пожалуйста… я всего лишь хочу стать прежним…
Сделав пару шагов вниз, я в бессилии опустился на ступеньки: нет там спасения. И та, на кровати, была такой же, как и я. Остатки золотых волос, слипшиеся от гноя и черной, порченной крови. Язвы на обнаженных руках, испускающие ту самую, непереносимую вонь. И так контрастирующие с ее тонкой, шелковистой рубашкой.
Она встала с кровати, подошла к зеркалу и долго смотрела на свое изображение, казалось, им любуясь. Взяла со столика тюбик в кремом, начала его медленно втирать в изуродованное ранами лицо. Я вновь засмеялся. Крем? Таким как она, таким как я крем уже не поможет.
Она расчесывала грязные, слипшиеся локоны большой щеткой. Перебирала пряди черными пальцами, мечтательно смотря на свое изображение. Она шептала: «Я красива.»
Еще вчера я бы согласился. А сегодня горло то и дело охватывали спазмы приближающейся рвоты. Мне было противно. И от себя противно, и от той, на сцене, — противно. От всего этого долбанного мира противно и стыдно. И я был прав. Она действительно заставила зал плакать… но не от восторга, а от сострадания. И только я с удовольствием бы заплакал от отвращения.
Открылась дверь в другую комнату, и раздался скрипучий, неприятный голос:
— К тебе пришли!
Дверь отворилась и над залом пронесся шелест крыльев. В глазах ангелов появилась… радость? Они улыбнулись? Пусть даже мимолетно?
— Скажи спасибо, что Лена еще не спит. Иначе бы я тебя не пустила.
Показалась в дверях тоненькая, светящаяся изнутри фигурка. Девушка. Чистая, невинная. Она была подобна ангелам, но без крыльев. Ее красота слепила, ее стеснительная улыбка грела душу теплом… и казалась столь знакомой, что я шагнул вперед, еще не веря.
Мы не все такие? Не все грязные? Бывают и другие?
— Зачем ты пришла? — резко спросила разлагающаяся заживо тварь.
— Я пришла попросить, — ответила девушка и голос ее, хрустальной чистоты, показался мне на удивление знакомым. Близким.
Я хочу к ней. Я хочу прикоснуться к ее чистоте, и в то же время… я так боюсь ее испачкать. Мне стыдно. Мне плохо. Мне нужно спасение, необходимо…
— Ты? — удивилась тварь. — Меня? О чем?
— Выслушай Пашу, пожалуйста.
Я медленно поднялся со ступенек и направился к сцене.
— Ты ведь хочешь выиграть на конкурсе? — спросил мой бескрылый ангел. — Паша написал замечательную песню. Верь мне, она действительно замечательная. Просто попробуй, прослушай ее, прошу…
Страница 6 из 7
