Моя история

Я чётко помню, когда у меня появился первый друг. Это было в детском саду, а мне было пять лет. Именно тогда я научился застёгивать пуговицы. Это была странная и интересная наука, застёгивать пуговицы. Для многих детей моего возраста она была просто недостижима. Всех одевали родители, а я однажды научившись, пытался застёгиваться сам, хотя у меня это получалось слишком медленно. Одев себя, я стал помогать одеваться другим. Один мальчик умел завязывать шнурки. А этому я долго не мог научиться. И тогда мы стали помогать друг другу. Я застёгивал ему пуговицы, а он завязывал мне шнурки. Эта дружба была взаимовыгодным сотрудничеством. Она продолжалась до тех пор, пока я сам не научился одеваться. Дети всё воспринимают через игру, и мы иногда играли в детском саду в дочки матери. Мы раздевались и показывали друг другу свои письки. Так я узнал, чем девочки отличаются от мальчиков. Впрочем, это было невинной детской игрой, не несущей никаких последствий. Потом у меня появился ещё один «друг». Это был довольно нелюдимый мальчик. Он часто играл один и ни с кем не общался. Это было странно. Я был весёлым и жизнерадостным мальчиком, поэтому пытался вовлечь его в свои игры. Однажды он предложил мне «поиграть», для этого он пригласил меня в укромное место — в туалет. Туалет был хорош тем, что можно было легко скрыться от воспитателей и посекретничать. В чём заключалась «игра» я понял только в туалете. Мальчик лег на пол, а потом предложил снять трусы и лечь на него сверху. Это было странно, но я согласился. Я спустил трусы и лёг на него. Лежать на нём было приятно. Он был тёплый и мягкий. Потом он попросил меня поменяться. Я нехотя согласился. Лежать на холодном полу со спущенными штанами было неприятно, тем более он лежал на мне. Я попросил встать — мальчик с большой неохотой согласился.

То, что со мной произошло, потом я не помнил долгие годы. Только в 30 лет я смог восстановить в памяти картину произошедшего. Из садика каждый день забирали детей. Как-то раз забрали всех. Остался только я и этот мальчик. Меня из садика должен был забрать брат. Мы сидели и ждали, когда за мной придут. Воспитательница нервничала, потому что ей тоже надо было куда-то идти. Потом за этим мальчиком пришли. Это был какой-то мужчина, может его отец, а может дядя. Я силился вспомнить, кто он и как выглядел, но так и не смог вспомнить. Моя память просто стёрла эти воспоминания, как самые плохие в моей жизни. Этот мужчина хотел забрать мальчика и уйти, но воспитательница уговорила его остаться и подождать, когда за мной придут, а сама уйдёт, так как очень спешит. Она его уговорила и ушла. Сама того не подозревая она оставила меня и этого мальчика наедине с насильником. То, что произошло дольше — я очень плохо помню. Всё это укладывается в сухую протокольную формулировку: насильственные действия сексуального характера. Всё что у меня осталось от этих воспоминаний — это смутные образы и чувства, чувства страха, боли и огромной беспомощности. Я не знаю, сколько времени он издевался надо мной, но за мной пришёл мой старший брат. Меня одели и вытерли слёзы. На мне не было никаких внешних повреждений. Брату было восемь лет, и он не понимал, что происходит. Мы с ним часто дрались, и драки заканчивались моим плачем. Он по привычке стал успокаивать меня. Он привёл меня домой. Там брату досталось от родителей, что он поздно забрал меня. Мама обняла меня и успокоила. С тех пор весь прошлый мир для меня рухнул. Мальчик, которого я считал другом, позволил надругаться надо мной, а ведь я ему доверял! Я понял, что нельзя никому доверять, кроме своих родных. Сейчас я понимаю, что тот мальчик сам был первой жертвой насильника. А все люди очень разные и кому-то можно верить, кому-то нельзя. Но что было взять от ребенка, которому было пять лет? Я стал сторониться детей в садике и ни с кем больше не играл. Все попытки вовлечь меня в коллективные игры просто проваливались. Когда нас фотографировали, я часто хмурился и не мог усидеть на месте. Но больше всего я стал бояться. Я боялся остаться с кем-то чужим, боялся незнакомых мест, боялся кого-то подпустить к себе слишком близко.

После этого, ни о каких друзьях и подругах просто не могло быть речи. Я гулял на улице один. Часто это гуляние было одиноким ковырянием в песочнице. Дети пытались втянуть меня в свои игры, но я отказывался. Иногда я просто сидел дома. Там было намного спокойнее и безопаснее.