На чаше весов

Разговор в пути поначалу не клеился, что сильно удручало Теодора: он любил говорить много, говорить громко и не всегда по делу, лишь бы не безмолвствовать. Рассказав сестре историю их «жертвы», быстро выспросил у неё все домашние новости, после чего они перекинулись парой фраз о погоде (которая оставляла желать лучшего) и замолчали, не найдя больше тем. В самом деле, единственной точкой, соединяющей их внутренние миры, была общая профессия — но о Моргенштерне говорить не хотелось ни брату, ни сестре.

Старший Морниванд вдруг обнаружил, что совершенно ничего не знает о Мелиссе, ведь все его сведения о её любимых играх и книгах, видимо, устарели за давностью лет: любовь и забота не только не нуждаются в чем-либо кроме объекта, но могут вообще существовать без всякой связи с качествами этого самого объекта приложения. Сестра его выросла, из девочки стала девушкой, и одновременно — совсем другим, незнакомым человеком, ведь чаще всего во взрослом можно разглядеть только самые отдалённые следы его детства. Можно было, конечно, начать беседу с того, что интересно самому охотнику — но это казалось ему бесполезным и даже невежливым.

Дождь так по-настоящему и не продрал серую марлю туч, лишь изредка принимался сеять мелкой водяной пылью, от которой неприятно холодило лицо и отсыревала одежда. Казалось, небо услышало молитвы охотников, и не позволило ливню разразиться в полную силу и испортить дорогу.

Они проезжали сквозь деревеньки, сёла и небольшие городки, даже не имевшие стен, чтобы защитить свои десять-тридцать сотен жителей. Теодор хорошо знал дорогу, знал он и то, в каких местах лучше всего пополнять запасы еды и останавливаться на ночлег.

Только как-то раз Мелисса удивилась, когда брат направил коней по объездной дороге, вместо того, чтобы продолжать ехать по прямому тракту.

— Мне казалось, что по этому пути до Ульма ближе, — сказала она, подгоняя лошадь, чтобы ехать рядом с Теодором.

— Всё так, — ответил тот. — Но мы поедем в объезд.

— Почему? Ты думаешь, что прямой путь небезопасен? А то нам бы пора где-нибудь заночевать.

Старший Морниванд хмуро взглянул на октябрьское солнце, виднеющееся через узкую прореху в серости. Оно уже почти припало к земле. Охотник задумался на пару мгновений — солгать ли сестре или сказать правду, — затем признался:

— Я не хочу заезжать в эту деревеньку. Был там месяц назад и оставил не особенно хорошую память — застрелил одного оборотня.

— Отчего же не хорошая это память?

— А оттого, что оборотню этому от силы тринадцать лет было, да и оборотнем он был только, так сказать, в потенции, как говорит твой учитель Герман. Выглядел он как обычный мальчишка, и никто в деревне даже не подозревал, что в нём до поры до времени затаился зверь. Ну а я не стал тратить время на объяснения — на этой стадии простые люди бы не поверили.

— Как же ты узнал в нём оборотня? — спросила Мелисса.

— Было несколько признаков. Волосы по всему телу, как у взрослого мужчины, если не больше. Сросшиеся брови. Чересчур сильный для своего возраста. А главное — глаза не такие как у нормальных людей… этого не объяснить, я как-нибудь просто покажу тебе глаза такого скрытого оборотня, и ты больше не спутаешь их ни с чем.

— Первый раз слышу о скрытых оборотнях.

— Так вам что, не говорили о них? На самом деле случай это редкий. Обычно человека делают монстром его пороки. Его слишком сильные эмоции, ранящие душу. Настоящими оборотнями могут стать нелюдимые, до крайности эгоистичные субъекты. Гюнтер Вайс, за которым мы сейчас направляемся, стал чудовищем из зависти, в этом его уникальность. А скрытым оборотнем становится невинный ребёнок — только за то, что находился в чреве матери, когда ту покусали волки. Никто не знает, когда зверь проснётся. До двенадцати лет это редкость, чаще всего — между пятнадцатью и тридцатью. После пятидесяти можно больше не опасаться, к этому сроку человеческое начало возобладало окончательно. Миг пробуждения такого оборотня всегда ужасен. В ответ на удар или даже на оскорбление он не захочет сдержать ярость и превратится в монстра, который разорвёт обидчика, а потом будет ещё долго сеять смерть в округе. Поэтому как только я узнал, что мальчик несёт в себе подобную опасность, я убил его. Выстрелил из пистолета почти в упор.

Признание далось ему тяжело, но для этого он и решил исповедаться сестре — самому дорогому человеку на земле, тому, в чьих глазах особенно хотелось быть безупречным. Как будто исполнить суровую епитимью.

— Что если ты ошибся?

— Нет.

— Что если он на самом деле не был скрытым оборотнем, а был здоровым ребёнком?

— Не был. Я не первый год состою в Моргенштерне, и каждый охотник скажет, что мало найдётся тех, кто знает оборотней лучше, чем Теодор Морниванд.

— Неужели нельзя было оставить мальчику шанс? Быть может, у него получилось бы удержать зверя?

— Шанс? Слишком дорого заплатили бы другие за этот шанс. А когда надо решать, пожертвовать ли одной жизнью или поставить под угрозу многие, ответ у охотника может быть только один.