На земле живых

Пресыщение наступило быстро, но, увы, не это убивало его, — ему некуда, некуда, некуда было деваться от жуткого понимания мыслей самой последней проститутки. Он платил — и требовал определённых услуг. Ему их и оказывали. Он слышал слова радушия и восхищения, перед ним играли упоение и восторг. Но проклятый дар чтения помыслов убивал любую ложь.

Он безошибочно видел за любезными словами и сладострастными вздохами — скуку, лень и отвращение. «Когда же ты, мерзавец, кончишь и уберёшься?» — читал он мысли проститутки, только что выказывавшей истинную страсть и желание вечно покоиться в его объятиях. Он возненавидел женщин, и вскоре единственным возбуждающим средством для него остался бич флагеллантов, дававший возможность расплатиться за мерзость прочитанных мыслей, да и, кроме того, уж что-что, но крики боли были неподдельны!

Теперь он отдавал предпочтение немногим самым извращённым садистским прихотям, коим, несмотря на субтильность, предавался с завидной регулярностью. Жалобы девочек мадам Бове на его жестокость и болезненные склонности взбесили его, но Хамал не хотел, чтобы в Меровинге, где ему предстояло пробыть годы, стало известно о его пристрастиях. Кроме того, холодный ум советовал утихомирить свои аппетиты на время учёбы, а истощённый организм просто жаждал покоя.

Хамал понял, что необходимо остановиться, а оглядевшись вокруг по прибытии в университет, сделал это без малейших усилий, и дело было совсем не в слабости здоровья.

Все объяснялось куда проще: он до смерти перепугался. И не столько антисемитских выходок того же Мормо, сколько его тайных мыслей. И если Гиллеля выводили из себя унижающие его достоинство намёки Нергала, то размышления последнего просто леденили. Это безумие какое-то! Мысли Августа выдавали самые жуткие вампирские желания, размышления Фенрица были и того хуже. Легенды о вервольфах и графе Дракуле Гиллель слышал, но думал, что это — легенды.

Никогда не отличавшийся храбростью, умный Хамал был поначалу просто в ужасе.

Впрочем, постепенно, продолжая наблюдения, несколько успокоился. Август отнюдь не собирался утолять здесь, в замке, свой противоестественный аппетит, Фенриц тоже не горел желанием перегрызть глотки своих сокурсников, оба они, как и он сам, понял Хамал, вовсе не расположены были демонстрировать в Меровинге свои жуткие склонности. Для реализации своих пристрастий они имели другие возможности, и это Гиллель тоже вскоре понял.

Виллигут, чьи мысли Хамал прочёл сразу по приезде в замок, казался ему просто выродком, при всей развращённости содомия никогда не привлекала Гиллеля, и мысли Генриха, даже случайно прочитанные, вызывали тошноту — до спазмов в желудке. Уродство Хеллы не завораживало его, как Невера, а просто отталкивало. Он даже отворачивался, встречая её. «Кого тут собрали, чёрт возьми?» Новый приступ ужаса вызвала Лили фон Нирах, дурным апломбом и презрением к евреям не понравившаяся ему ещё в день приезда. Мысли её Хамал до конца не понял, но, уразумев, что происходит с теми, кто имел несчастье угодить в её постель, обезопасил себя двойным запором.

И тут случайно обнаружил, что другой особе — мисс Патолс — ни двери, ни стены помехой не были. Она проходила сквозь них как в отверстие алькова. Правда, мысли этой красотки, в отличие от Лили, не содержали ничего, кроме желания поживиться за чужой счёт, и всё же… Хамал предусмотрительно приказал поставить двойные замки на свои шкафы, сундуки и саквояжи, а самые ценные вещи отправил домой.

Теперь он ходил по аудиториям и залам Меровинга, глядя в пол и бормоча про себя как заклинание, стихи Гейне, которого обожал. Потом начал искать спасения в отстранённых и сумеречных текстах Каббалы, варьируя Сефиры и ища сокровенный смысл Изначальных букв. Чужие мысли вызывали теперь только отвращение.

Беседой он удостаивал лишь Эммануэля Ригеля и иногда — Сирраха Риммона и Мориса де Невера, переставал даже дышать, сталкиваясь с Фенрицем Нергалом и Августом Мормо, всё так же избегал Лили фон Нирах и мисс Хеллу Митгарт и как от зачумлённого шарахался от Генриха Виллигута.

— … Ну, что скажете, Рафаил? Как вам наши питомцы? Не знаю, как вы, а я так даже в восторге. Живые, непоседливые, очаровательные, непосредственные! Просто милашки. Вы не согласны? — Эфраим Вил склонился к собеседнику.

Они были одни в деканате. Рафаэль Вальяно сидел, утонув в большом кресле с истёртой клетчатой обивкой, и молчал.

— Мне кажется, однако, что при всем их очаровании, им пора уж и зубки показать… — задумчиво продолжил куратор, — они способны на многое, но пока, надо заметить, были весьма сдержаны. В сентябре они несколько разочаровали меня … скромностью и целомудрием. Пора бы уж проявить себя … в полноте.

— Не волнуйтесь, Эфронимус, они себя проявят, — насмешливо успокоил его Вальяно.

— Завтра полнолуние.

— А… вы тоже заметили? Да-да… Завтра полнолуние.

Часть 2. Октябрьское полнолуние.