В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
394 мин, 55 сек 19608
Сибил вдруг громко вскрикнула, остановив остекленевший взгляд на груди Лили. Риммон с недоумением взглянул на неё, потом на Лили и тоже вздрогнул. Оказывается, он был не одинок в своих тайных желаниях.
Под левой грудью Лили, почти неразличимая на чёрном бархате, чернела ручка ножа, вошедшего в тело по самую рукоять.
Глава 9. Ну, и кто это сделал?
«Все кончено». А было ли начало?
Могло ли быть? Лишь видимость мелькала.
Зато в понятии вечной пустоты двусмысленности нет и темноты.
— И. В. Гёте, «Фауст» Едва ли стоит описывать поднявшийся переполох. Риммону пришлось в этот воскресный вечер побеспокоить декана и куратора, поднять на ноги студентов и преподавателей. Около трёх часов в галереях носились слуги, сновали плотники и приглашённый коронер, задававший всем путаные вопросы. Но и он отбыл около десяти вечера.
После того, как гроб с телом Лили был установлен в храмовом притворе для завтрашнего отпевания, все однокашники убитой собрались в гостиной Мориса де Невера. Все недоумённо молчали, и тут тишину рассёк логичный и бесстрастный голос Бенедикта Митгарта.
— Ну, и кто это сделал?
Морис де Невер был не менее спокоен.
— А кто последний видел её живой?
— Живой — не знаю, а нашли мы её в четверть пятого, с Эстель и Сибил. До этого я видел её вчера в Зале Тайн.
— Сиррах не спеша поднялся и лениво наполнил свой стакан вином.
— Ты намекаешь, что её прирезали я или Мормо? — Нергал тоже встал и теперь в упор посмотрел на Риммона.
Сиррах с наслаждением выпил, поставил стакан на стол и гаерски упёр руки в бока — Ну, да, — кивнул он, — что, если она почувствовала призвание быть монахиней и отказалась быть алтарём на ваших шабашах?
Все, кроме ничего не понявшего Ригеля и сумрачного Хамала, прыснули в кулак или откровенно расхохотались. Усмехнулся и Нергал. Обвинение выглядело столь смехотворно, что глупо было и заводиться.
В глазах же Риммона читались откровенная издёвка. Сиррах никогда не боялся Нергала, а после вчерашнего хотел только одного — по возможности, никогда не видеть этого ублюдка.
Однако в убийстве Риммон Фенрица почему-то всерьёз не подозревал. Может быть, потому, что вообще не хотел никого подозревать. Кто бы это не сделал — Риммон отпустил бы этот грех любому. Пропади она пропадом, мерзавка, чуть не угробила его.
— Как раз отказывать-то покойница и не умела, — беззлобно заметил Нергал.
— Но от нас она ушла живой и невредимой. Ножей в бок ей никто не совал.
Его слова неожиданно подтвердились, причём тут весьма сложно было предположить сговор.
— Это правда. Я видел её утром с балкона. Она куда-то шла со служанкой.
— Морис де Невер повернулся к Ригелю.
— Я ещё сказал тебе об этом, помнишь?
Эммануэль кивнул. Когда он утром пришёл к Неверу, тот ещё спал тревожным и зыбким сном, но почти бесшумных шагов Ригеля хватило, чтобы разбудить его. Морис даже не подумал поделиться с другом подробностями ночного визита Эрны, но приказал сервировать завтрак на балконе, надеясь, что прохладный воздух освежит его. Тогда-то они и видели убитую — живой и невредимой. Морис вспомнил, что как раз за завтраком он вдруг ощутил, что его самочувствие и вправду вдруг резко улучшилось, словно с души сняли вязкую и липкую паутину, просветлело в глазах, захотелось музыки в ликующем мажоре. Он даже замурлыкал что-то из любимого им Гуно. И вообще, день прошёл просто прекрасно.
Невер ничуть не сожалел о смерти Лили и даже не трудился скрывать это. Впрочем, почти на всех лицах лежала печать такого же бесстрастного недоумения. Скорби никто, кроме Августа Мормо, не проявил.
— Это ужасно. Не говоря уже о прямом, понесённом нами с Фенрицем, ущербе… Она была самой лучшей чёрной жрицей, из всех, кого я знал, — Мормо был расстроен всерьёз.
— Да, это ужасно, так осквернить ваш алтарь, господа, — Риммон даже не пытался скрыть сарказма.
— Любой посторонний был бы замечен в нашем крыле замка, — задумчиво произнёс Митгарт.
— Её распутство было онтологического, оргиастического и, скажу даже больше, сакрального свойства. Казалось, восстала сама великая Астарта, — продолжал сокрушаться Мормо, но, чем больше он изливал свою скорбь, тем большее отвращение читалось на лицах его сокурсников.
— Да уж, lassata viris nesdum satiata recessit … [6] — пробормотал Хамал.
Эммануэль поморщился. Остальные, по счастью, просто не поняли наглый комментарий Гиллеля.
— Хамал, не отвлекайтесь! Где были вы в эту ночь и утро? — Митгарт был методичен и рассудителен.
Тот, в эту минуты наливавший себе бокал вина, одарил Бенедикта взглядом желчным и циничным.
— Я — у себя. Я вообще её не видел с последней лекции в субботу, сиречь, с часа дня! — черты Хамала презрительно исказились, и он гадливо добавил, — и я полагаю, что вы, дорогой Бенедикт, имели счастье видеть её в куда более поздние часы.
Митгарт не оспорил это суждение, но вызова в нём не увидел и перчатки не поднял.
— Генрих? — Бенедикт с удовольствием вспомнил вчерашнюю ночь, лицо и позу Виллигута и гадливо улыбнулся.
Под левой грудью Лили, почти неразличимая на чёрном бархате, чернела ручка ножа, вошедшего в тело по самую рукоять.
Глава 9. Ну, и кто это сделал?
«Все кончено». А было ли начало?
Могло ли быть? Лишь видимость мелькала.
Зато в понятии вечной пустоты двусмысленности нет и темноты.
— И. В. Гёте, «Фауст» Едва ли стоит описывать поднявшийся переполох. Риммону пришлось в этот воскресный вечер побеспокоить декана и куратора, поднять на ноги студентов и преподавателей. Около трёх часов в галереях носились слуги, сновали плотники и приглашённый коронер, задававший всем путаные вопросы. Но и он отбыл около десяти вечера.
После того, как гроб с телом Лили был установлен в храмовом притворе для завтрашнего отпевания, все однокашники убитой собрались в гостиной Мориса де Невера. Все недоумённо молчали, и тут тишину рассёк логичный и бесстрастный голос Бенедикта Митгарта.
— Ну, и кто это сделал?
Морис де Невер был не менее спокоен.
— А кто последний видел её живой?
— Живой — не знаю, а нашли мы её в четверть пятого, с Эстель и Сибил. До этого я видел её вчера в Зале Тайн.
— Сиррах не спеша поднялся и лениво наполнил свой стакан вином.
— Ты намекаешь, что её прирезали я или Мормо? — Нергал тоже встал и теперь в упор посмотрел на Риммона.
Сиррах с наслаждением выпил, поставил стакан на стол и гаерски упёр руки в бока — Ну, да, — кивнул он, — что, если она почувствовала призвание быть монахиней и отказалась быть алтарём на ваших шабашах?
Все, кроме ничего не понявшего Ригеля и сумрачного Хамала, прыснули в кулак или откровенно расхохотались. Усмехнулся и Нергал. Обвинение выглядело столь смехотворно, что глупо было и заводиться.
В глазах же Риммона читались откровенная издёвка. Сиррах никогда не боялся Нергала, а после вчерашнего хотел только одного — по возможности, никогда не видеть этого ублюдка.
Однако в убийстве Риммон Фенрица почему-то всерьёз не подозревал. Может быть, потому, что вообще не хотел никого подозревать. Кто бы это не сделал — Риммон отпустил бы этот грех любому. Пропади она пропадом, мерзавка, чуть не угробила его.
— Как раз отказывать-то покойница и не умела, — беззлобно заметил Нергал.
— Но от нас она ушла живой и невредимой. Ножей в бок ей никто не совал.
Его слова неожиданно подтвердились, причём тут весьма сложно было предположить сговор.
— Это правда. Я видел её утром с балкона. Она куда-то шла со служанкой.
— Морис де Невер повернулся к Ригелю.
— Я ещё сказал тебе об этом, помнишь?
Эммануэль кивнул. Когда он утром пришёл к Неверу, тот ещё спал тревожным и зыбким сном, но почти бесшумных шагов Ригеля хватило, чтобы разбудить его. Морис даже не подумал поделиться с другом подробностями ночного визита Эрны, но приказал сервировать завтрак на балконе, надеясь, что прохладный воздух освежит его. Тогда-то они и видели убитую — живой и невредимой. Морис вспомнил, что как раз за завтраком он вдруг ощутил, что его самочувствие и вправду вдруг резко улучшилось, словно с души сняли вязкую и липкую паутину, просветлело в глазах, захотелось музыки в ликующем мажоре. Он даже замурлыкал что-то из любимого им Гуно. И вообще, день прошёл просто прекрасно.
Невер ничуть не сожалел о смерти Лили и даже не трудился скрывать это. Впрочем, почти на всех лицах лежала печать такого же бесстрастного недоумения. Скорби никто, кроме Августа Мормо, не проявил.
— Это ужасно. Не говоря уже о прямом, понесённом нами с Фенрицем, ущербе… Она была самой лучшей чёрной жрицей, из всех, кого я знал, — Мормо был расстроен всерьёз.
— Да, это ужасно, так осквернить ваш алтарь, господа, — Риммон даже не пытался скрыть сарказма.
— Любой посторонний был бы замечен в нашем крыле замка, — задумчиво произнёс Митгарт.
— Её распутство было онтологического, оргиастического и, скажу даже больше, сакрального свойства. Казалось, восстала сама великая Астарта, — продолжал сокрушаться Мормо, но, чем больше он изливал свою скорбь, тем большее отвращение читалось на лицах его сокурсников.
— Да уж, lassata viris nesdum satiata recessit … [6] — пробормотал Хамал.
Эммануэль поморщился. Остальные, по счастью, просто не поняли наглый комментарий Гиллеля.
— Хамал, не отвлекайтесь! Где были вы в эту ночь и утро? — Митгарт был методичен и рассудителен.
Тот, в эту минуты наливавший себе бокал вина, одарил Бенедикта взглядом желчным и циничным.
— Я — у себя. Я вообще её не видел с последней лекции в субботу, сиречь, с часа дня! — черты Хамала презрительно исказились, и он гадливо добавил, — и я полагаю, что вы, дорогой Бенедикт, имели счастье видеть её в куда более поздние часы.
Митгарт не оспорил это суждение, но вызова в нём не увидел и перчатки не поднял.
— Генрих? — Бенедикт с удовольствием вспомнил вчерашнюю ночь, лицо и позу Виллигута и гадливо улыбнулся.
Страница 33 из 112
