На земле живых

Морис ощущал какой-то мучительный нарыв в душе, и безжалостные слова Гиллеля вскрывали его, точно скальпелем. Но, хотя Хамал безошибочно читал самые потаённые его мысли, он не видел того, что было подлинной мукой Невера. Этого не видел никто, и сам Морис, пытаясь постичь причины своей скорби, угнездившейся в последние месяцы в его сердце, тонул в липких и зловонных пучинах, терялся в тёмных провалах и смрадных безднах своей души.

— Да. Вы, наверное, правы.

— Он сжал руками виски.

— Но я не могу с этим покончить. Я слаб, — его лицо исказилось, он потерянно и жалко улыбнулся.

— Эммануэль сказал бы, что я слабостью оправдываю собственную похоть.

— О, вы, я вижу, уже судите себя его словами, — усмехнулся Гиллель.

— Он — единственное, что мне по-настоящему дорого. Он … — лицо Мориса странно напряглось и застыло, — он умеет любить. Вы говорите, я не хочу, чтобы меня любили? Может быть. Не знаю, чего я не хочу. Но знаю, чего хочу, я хочу — любить. И знаете, Хамал, если Эммануэль останется со мной, я… научусь любить и я — найду Бога.

— Бога?… — Хамал странным, долгим взглядом пронзил Мориса де Невера.

— Я где-то слышал, что интерес к богоискательству уже есть действие Бога в человеческой душе. Я же как-то о Боге не думал.

— Он умолк, потом снова заговорил.

— А знаете, мне понравилось, что вы в ответ на мои попрёки не прибегли к излюбленному аргументу подлецов: «А вы-то, мол, сами!» У вас и в мыслях того не было. Спасибо. Ведь должен признаться, мои собственные представления о женщинах — куда пакостнее ваших. Скоро сам остановлюсь на целомудренном детском самоудовлетворении, ей-богу… — Он вздохнул.

— Но поверьте, Морис, знай вы, подобно мне, мысли самих женщин, — Хамал помрачнел и перешёл на шёпот.

— Этот мерзавец Нергал, волкодлак чёртов, — просто свинья, но в последнее время я действительно способен быть мужчиной только в кромешной темноте. Не могу возбудиться, читая, что она думает. Это мерзость, Морис. Хочется изнасиловать и избить.

Морис поднял глаза на Гиллеля.

— Вы это серьёзно?

— Да, но, боюсь, эти потаскушки только об этом и мечтают.

Невер торопливо перебил его.

— Да нет же, Гиллель, я о Нергале. Почему… волкодлак?

— Что? А … — Хамал зевнул.

— Да. А вы и не знали? Да, уверяю вас, он — оборотень-вервольф, а Мормо — вампир.

Морис де Невер вздрогнул и побледнел.

— Вы… ш-ш-шутите?

— Да нет. С чего бы? — Хамал недоумевал, совсем забыв, что не все читают мысли собеседников.

— Но вы не бойтесь — они не безумны и понимают, что афишировать подобные склонности здесь опасно. Они удовлетворяют свои аппетиты за пределами замка. В этом смысле просто остерегитесь выходить из Меровинга в полнолуние — и только. Это не сущностно. Но вы сбили меня. Я же о другом.

Побледневший Невер медленно приходил в себя. Сомневаться в истинности сведений Хамала оснований не было, но сами сведения своей неординарностью завораживали и ошеломляли. Гиллель же продолжил было рассказ о своих мужских проблемах и женских мерзостях, но, неожиданно взмахнув рукой, перебил себя.

— Тьфу! А ведь до чего странно! Стоит двум мужчинам сойтись вместе, с чего бы ни начался разговор, обязательно свернут на баб! Но не могу не поведать вам забавнейшую историю одной девственницы, — продолжал он.

— Услышал летом от одного знакомого в лупанаре. Пока не забыл. Впрочем, это настолько прелестно, что, надо полагать, запомнится. Так вот, дочь одной разбогатевшей дамы полусвета промышляла в течение семи лет — с тринадцати до двадцати — любопытным промыслом, позволяющим сохранить невинность, умудрившись при этом пропустить через… м-м-м… задний проход свыше тысячи мужчин. Желающие находились постоянно, несмотря на немалую цену. Закончилось всё пышным бракосочетанием с состоятельным джентльменом, которому в дар была принесена непорочность и солидное приданое, заработанное в поте м-м-м… известного места. Приехавший поздравить новобрачных старший брат молодожёна с изумлением узнал в невестке привычный объект своих… высоких чувств, стоивший ему к тому же солидной части семейного капитала. Он пригрозил новой родственнице, что выдаст её мужу, и принудил к бесплатному оказанию ему прежних услуг. При этом, заметьте, был настолько порядочен и благороден, что никогда не покушался на то, что принадлежало брату как мужу. Всплыло всё случайно. Проболтался старый камердинер, неоднократно наблюдавший всю церемонию через замочную скважину гардеробной. В чудном мире живём, в чудном, ей-богу! В нём — если девственницы, то ложные, а если педерасты, то, как назло, настоящие. Да-да. Мир de vrais pedes et fausses vierges.