В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
394 мин, 55 сек 19645
— «Врачевахом Вавилона и не исцелел», — подытожил разговор цитатой из Иеремии Хамал.
— Пора и поужинать, господа. Что вы скажете об омлете с грибами?
Эммануэль извинился, сказав, что они с Невером званы к профессору Вальяно.
— Вальяно? — Хамал неожиданно осёкся.
— Да, а что?
— Ничего, но… — Что «но»?
Хамал удивлённо пожевал губами.
— Знаете, я не читаю его мыслей. Ничего не вижу. Кстати, у нашего куратора — тоже.
Невер и Ригель переглянулись, но, видимо, не сочли его слова поводом отказаться от приглашения, и, попрощавшись, ушли. Но едва Хамал попытался покинуть гостиную Риммона, выход ему железным засовом перегородила рука Сирраха.
— Так насчёт Эстель… что она думает обо мне? — практичный Риммон никогда не забывал о насущном.
— О, Боже мой, — простонал Хамал.
Глава 20. Возвысимся сердцем!
Есть многое на свете, друг Горацио… — В. Шекспир, «Гамлет» Профессор Вальяно выглядел молодо, но странное, отсутствующее выражение его аметистовых глаз и волны светло-пепельных волос, при пламени свечей казавшихся седыми, вечерами добавляли ему лета. Чеканный профиль и безупречный овал лица издали казались излишне утончёнными, даже женственными, однако высокий рост и ширина плеч сглаживали это впечатление.
Он преподавал латынь, и Эммануэль, любивший её, был поражён невероятным объёмом его знаний de omni re scibili et… quibusdam aliis.[19] Мёртвый язык не просто оживал в устах Вальяно, возникало ощущение, что профессор порой думает на латыни.
Вальяно тоже сразу выделил Ригеля из массы своих учеников, и часто приглашал вечерами к себе, рассказывал о первых христианских службах и текстах этих богослужений, а иногда читал отрывки из римских поэтов. С похвалой отзывался профессор и об императоре Августе. «Для незнающего Христа — очень приличным был человеком. Очень приличным» И профессор загадочно улыбался.
Затаив дыхание, arrectus auribus[20], Эммануэль слушал о святом Иеронимусе и блаженном Августине, о духовных искажениях и невероятных злодеяниях эпохи Возрождения, о её страшных сатанинских учениях и демонических службах, о кровавом бароне Жиле де Ре, убившем несколько сотен детей, о Святой Инквизиции. Порой Эммануэлю казалось, что Вальяно говорит не о былых временах, покрытых пылью забвения, а просто вспоминает события недельной давности.
Много говорил профессор и о колдунах былых эпох.
— Мы сегодня зовём наркоманом человека, употребляющего опиумный мак, а ведь в состав всех демонических снадобий входили, кроме него, мухоморы, бледные поганки, соцветия белены и дурмана, белладонна, болиголов, волчанка, ягоды бересклета, омег и болотный вех, более известный как цикута. Как вы думаете, Эммануэль, что делало регулярное употребление этой смеси, пусть и наружное, с головами несчастных? Инквизиторы, признававшиеся, что они боятся колдунов и ведьм, признавались не в трусости, а в здравомыслии. Было чего бояться. Устав быть добродетельным, человек сатанеет. Исцеление этих безумцев было невозможным.
Как-то разговор зашёл о Вольтере. Эммануэль в доме отца Максимилиана никогда не читал его книг, но в Меровинге кое-что просмотрел. Низкий подхалим, раболепный приспособленец, интеллектуальный хлыщ. И почему столько шума вокруг этакого пустозвона? Что ему сделала Церковь, чтобы так безумно ненавидеть её?
Профессор усмехнулся. Ненависть Вольтера к церкви он лениво обозначил как внутреннюю порочность. Франсуа всегда хотелось считать себя совершенным, но похоть и жадность были необорима для него. Высокомерие толкнуло его на провозглашение своей низости совершенством. А дальше необходимо было опорочить подлинное Совершенство, самим фактом своего существования утверждающего Истину и обнажавшую его ложь. Быть подлецом, считая себя подлецом — это тоже духовная тягота. Аруэ неспособен был нести никакие тяготы. Провозгласить свою низость — высотою, и низвести настоящую высоту до собственного духовного ничтожества — в этом он весь, — в голосе Вальяно сквозили жалость и сожаление.
Было и ещё одно странное для Эммануэля обстоятельство, привлекавшее его к Вальяно. От профессора, его волос, рук и потрёпанной мантии исходил странный, неслиянный и неразделимый запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — всего того, что Эммануэль запомнил как аромат своего детства.
Сам Вальяно, кроме Ригеля, никого на факультете не выделял, хоть нравился многим. В начале первого триместра профессор попросил Мориса де Невера перевести фрагмент труда святого Иеронимуса «Против Иовиниана», ткнув в начальную фразу отрывка: «Diaboli virtus in lumbis est». «Опора дьявола — в чреслах» — перевёл Невер. Вальяно со странной улыбкой посоветовал запомнить это и больше к нему не обращался. Хамалу тогда же досталась фраза:«Tumidus vocat se cautum, parcum sordidus» [21] Тот перевёл и почему-то побледнел.
— Пора и поужинать, господа. Что вы скажете об омлете с грибами?
Эммануэль извинился, сказав, что они с Невером званы к профессору Вальяно.
— Вальяно? — Хамал неожиданно осёкся.
— Да, а что?
— Ничего, но… — Что «но»?
Хамал удивлённо пожевал губами.
— Знаете, я не читаю его мыслей. Ничего не вижу. Кстати, у нашего куратора — тоже.
Невер и Ригель переглянулись, но, видимо, не сочли его слова поводом отказаться от приглашения, и, попрощавшись, ушли. Но едва Хамал попытался покинуть гостиную Риммона, выход ему железным засовом перегородила рука Сирраха.
— Так насчёт Эстель… что она думает обо мне? — практичный Риммон никогда не забывал о насущном.
— О, Боже мой, — простонал Хамал.
Глава 20. Возвысимся сердцем!
Есть многое на свете, друг Горацио… — В. Шекспир, «Гамлет» Профессор Вальяно выглядел молодо, но странное, отсутствующее выражение его аметистовых глаз и волны светло-пепельных волос, при пламени свечей казавшихся седыми, вечерами добавляли ему лета. Чеканный профиль и безупречный овал лица издали казались излишне утончёнными, даже женственными, однако высокий рост и ширина плеч сглаживали это впечатление.
Он преподавал латынь, и Эммануэль, любивший её, был поражён невероятным объёмом его знаний de omni re scibili et… quibusdam aliis.[19] Мёртвый язык не просто оживал в устах Вальяно, возникало ощущение, что профессор порой думает на латыни.
Вальяно тоже сразу выделил Ригеля из массы своих учеников, и часто приглашал вечерами к себе, рассказывал о первых христианских службах и текстах этих богослужений, а иногда читал отрывки из римских поэтов. С похвалой отзывался профессор и об императоре Августе. «Для незнающего Христа — очень приличным был человеком. Очень приличным» И профессор загадочно улыбался.
Затаив дыхание, arrectus auribus[20], Эммануэль слушал о святом Иеронимусе и блаженном Августине, о духовных искажениях и невероятных злодеяниях эпохи Возрождения, о её страшных сатанинских учениях и демонических службах, о кровавом бароне Жиле де Ре, убившем несколько сотен детей, о Святой Инквизиции. Порой Эммануэлю казалось, что Вальяно говорит не о былых временах, покрытых пылью забвения, а просто вспоминает события недельной давности.
Много говорил профессор и о колдунах былых эпох.
— Мы сегодня зовём наркоманом человека, употребляющего опиумный мак, а ведь в состав всех демонических снадобий входили, кроме него, мухоморы, бледные поганки, соцветия белены и дурмана, белладонна, болиголов, волчанка, ягоды бересклета, омег и болотный вех, более известный как цикута. Как вы думаете, Эммануэль, что делало регулярное употребление этой смеси, пусть и наружное, с головами несчастных? Инквизиторы, признававшиеся, что они боятся колдунов и ведьм, признавались не в трусости, а в здравомыслии. Было чего бояться. Устав быть добродетельным, человек сатанеет. Исцеление этих безумцев было невозможным.
Как-то разговор зашёл о Вольтере. Эммануэль в доме отца Максимилиана никогда не читал его книг, но в Меровинге кое-что просмотрел. Низкий подхалим, раболепный приспособленец, интеллектуальный хлыщ. И почему столько шума вокруг этакого пустозвона? Что ему сделала Церковь, чтобы так безумно ненавидеть её?
Профессор усмехнулся. Ненависть Вольтера к церкви он лениво обозначил как внутреннюю порочность. Франсуа всегда хотелось считать себя совершенным, но похоть и жадность были необорима для него. Высокомерие толкнуло его на провозглашение своей низости совершенством. А дальше необходимо было опорочить подлинное Совершенство, самим фактом своего существования утверждающего Истину и обнажавшую его ложь. Быть подлецом, считая себя подлецом — это тоже духовная тягота. Аруэ неспособен был нести никакие тяготы. Провозгласить свою низость — высотою, и низвести настоящую высоту до собственного духовного ничтожества — в этом он весь, — в голосе Вальяно сквозили жалость и сожаление.
Было и ещё одно странное для Эммануэля обстоятельство, привлекавшее его к Вальяно. От профессора, его волос, рук и потрёпанной мантии исходил странный, неслиянный и неразделимый запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — всего того, что Эммануэль запомнил как аромат своего детства.
Сам Вальяно, кроме Ригеля, никого на факультете не выделял, хоть нравился многим. В начале первого триместра профессор попросил Мориса де Невера перевести фрагмент труда святого Иеронимуса «Против Иовиниана», ткнув в начальную фразу отрывка: «Diaboli virtus in lumbis est». «Опора дьявола — в чреслах» — перевёл Невер. Вальяно со странной улыбкой посоветовал запомнить это и больше к нему не обращался. Хамалу тогда же досталась фраза:«Tumidus vocat se cautum, parcum sordidus» [21] Тот перевёл и почему-то побледнел.
Страница 66 из 112
