Нам не по пути, жизнь

МакГонагалл горько улыбается, качая головой: знает же, что я вру. После двух минут молчания до меня доходит, что вроде бы МакГонагалл у меня не прописывалась.

― Профессор? Вам, наверное…

Та словно уже знает, что я хочу сказать, и опять качает головой.

― Нет, мне ничего не надо. Я просто… ― она внезапно замолкает, а я чувствую, как что-то теплое разливается у меня внутри.

Она, конечно, и могла бы раньше прийти, проведать меня, но, в конце концов, она директриса, у нее свои дела, да я и сам ясно дал понять, чтобы все меня оставили в покое. Но… приятно знать, что ей не все равно. В этот самый миг мне сильно хочется обнять эту женщину, поблагодарить за все, что она сделала для меня. В этот самый миг страх исчезает навсегда и бесследно.

Но я просто улыбаюсь, надеясь, что она поймет.

К вечеру мне становится намного лучше. Директриса все еще у меня в доме, и на мое робкое замечание о том, что она может идти, та ответила категоричным «нет». В этот день я могу забыться, может, это и немного эгоистично. Просто я чувствую заботу, о существовании которой почти и забыл, и мне хочется, чтобы это ощущение длилось бесконечно. МакГонагалл ведет себя, словно является моей мамой — она приготовила мне обед, буквально силком заставила поесть, а когда меня еще раз накрыл приступ, она просто сидела рядом и сжимала мою руку. Как будто бы хотела забрать свою боль себе. Это смущало, но в то же время…

Мы разговаривали о всяких разных вещах, не как учитель и ученик, а просто… ну, как равные. Поэтому когда наступил глубокий вечер и МакГонагалл пора было уходить, я почувствовал острый укол сожаления. Но внешне ничем этого не показал.

Перед самой дверью, когда МакГонагалл надевает верхнюю одежду, я подхожу к ней и обнимаю. Пусть знает, напоследок. Директриса неловко сжимает мои плечи в ответ, а я тихонько улыбаюсь ей в плечо.

― Гарри, ― она уже шагнула за порог, и сейчас стоит, придерживая дверь. ― Я знаю, что ты не хочешь волновать друзей, но… ― МакГонагалл выдерживает паузу. ― На твоем месте я бы рассказала все мистеру Уизли и мисс Грейнджер. Ведь слишком сложно бороться самому, в одиночку.

Я в ответ лишь сжимаю губы. Директриса задерживает на мне взгляд лишнюю секунду, затем, повернувшись, уходит. Вряд ли я еще когда-нибудь ее увижу. Может, она и готова навещать меня, быть рядом до конца, но я просто не хочу, чтобы она видела, как угасает «Великий Гарри Поттер». Как бы глупо это ни звучало, пусть я останусь в ее памяти не сломленным и умирающим человеком, а ее учеником, любящим нарушать правила и не очень хорошо знающим трансфигурацию. Так будет проще для нас обоих. Через пару дней я ей напишу письмо…

Медленно сползаю по двери и снова слушаю навалившуюся тишину. Может, МакГонагалл и права… Может, действительно можно хоть на последнее время забыть про геройство и показной пофигизм. Ведь нет ничего страшного в том, чтобы, сломав свои принципы, просто принять последнюю помощь от друзей?

Депрессия

Депрессия — это замороженный страх. З. Фрейд

Последний месяц зимы, а у меня предпоследний месяц жизни. Еще бы дней сорок назад закатил бы по этому поводу грандиозную истерику, но теперь перегорело, наверное. Но нет, это не депрессия — хотя мне кажется, именно эта стадия должна меня сейчас преследовать. Просто я почти пять месяцев только и делал, что жалел себя, забившись в угол в этом чертовом доме, и кидался на всех, кто пытался ко мне подойти.

Поздновато, конечно, я спохватился для того, чтобы жить, но… В любом случае, свое обещание я сдержал, и знаете, для меня эта не какая-то обязанность типа убийства Волдеморта, мне и самому стало легче. Действительно, теперь понятно, как же я ошибался со всеми этими вечными депрессиями.

Провести остатки своей жизни с близкими тебе людьми лучше, чем просидеть на месте и пореветь над своей участью. Прогулки с Джинни в парке, игры с Роном в шахматы, шуточные дискуссии с Гермионой — все это позволило мне погрузиться в ту атмосферу, которая царила когда-то давно, когда я учился в Хогвартсе… И теперь это, как было раньше, не отдавало горечью, а только приносило счастье, если можно это так назвать в моей ситуации.

Но я наконец-то начал жить. Пусть и недолго осталось, но, по крайней мере, осознание-таки пришло ко мне, и я выбрал путь трудный, но вопреки этому, приносящий облегчение. Правда, так и не смог никому ничего сказать. Я же знаю, что это их убьет, как и меня.

Да и друзьям, наверное, тоже легче — я надоел им такой: злой, огрызающийся, просто тень самого себя. Но вроде бы все обошлось. Они, конечно, не оставили меня в покое, искренне беспокоясь за меня, но мне удалось все списать на депрессию после войны… Но по правде говоря, это тоже являлось причиной. В любом случае, я их ни в чем не виню. Да, были такие гневные всплески, но это обосновывалось моим состоянием.