Напарник

Ближе к трем часам поток моих героических фантазий прервал неожиданный звук. Я безошибочно узнал его — кто-то нажал на последнюю клавишу пианино «Украина», которое стояло у нас в холле. Я сразу понял, что это была именно та клавиша, потому что, в отличие от остальных, она звучала звонко: полгода назад лопнула струна, и пришедший мастер заменил ее на новую, не потрудившись, впрочем, настроить пианино. Звук был резкий, и, как и любого ребенка в темноте, он меня испугал. Я повернул голову в сторону двери и увидел, что из-под нее пробивается слабый свет. Слабее, чем от лампы в коридоре, и какой-то неверный, будто по ту сторону дверей зажгли пару свеч. Через несколько секунд я услышал: «Ой-ой! Герой! Помоги!». Голос был высокий, но звучал спокойно. Я сразу забыл обо всех страхах — ведь я превратился в Героя, и мой Напарник сейчас нуждался во мне! Я перевернулся на спину и увидел его лицо. Оно выросло в потолке, будто побелка стала мягкой, как воск или тонкая резина, и по размеру не превышало чайного блюдца. Лицо висело аккурат над моим, маленькое, но я хорошо рассмотрел Напарника. У него был высокий широкий лоб, маленькие, широко расставленные запавшие свиньи глазки без ресниц, не выражающие никаких эмоций, такой же маленький детский носик и длинная нить, которую скорей можно было бы назвать прорезью, чем ртом. Напарник широко раскрыл рот, и я услышал: «Ой-ой! Спаси меня! Они будут есть мое тело! У меня уже нет рук! Помоги! Их детки съели мои ладошки! Они оторвали от меня кусок мяса! Мне больно! Спаси меня, Герой!». Я слышал его тонкий голос, но губы его не шевелились, рот был по-прежнему раскрыт, а когда Напарник замолк, он резко захлопнулся. Мне почему-то стало смешно от этих его слов, и я захохотал. Напарник улыбнулся мне в ответ сначала одними губами, а потом обнажил ряд длинных, прямых, но тонких зубов. Улыбка была очень широкая, но сами зубы занимали в этом зияющем оскале непропорционально мало места. Создавалось ощущение, будто кто-то сильно тянет Напарника за уголки рта, заставляя улыбаться.

Я перестал смеяться и теперь просто улыбался Напарнику в ответ. Он начал раскачивать голову взад-вперед, как я представлял себе ранее, когда он кричал о помощи. Я вторил ему, кивая в ответ. Темп движения наших голов ускорялся, и вскоре мир превратился для меня мельтешащее, передвигающееся с огромной скоростью лицо Напарника и его скачущие во тьме маленькие зубки. Звуки утихли, я ничего не слышал, и тут мне стало страшно. Мир все еще двигался, превратившись в месиво тусклых бликов и тьмы. Все смешалось, лишь одно было неподвижно — широко ухмыляющееся личико оставалось на месте. Напарник смотрел на меня своими свинячьими глазками и все так же широко улыбался. Этот взгляд и ухмылка наполнили мое сердце ужасом. Я хотел кричать, но не смог издать ни звука. Я чувствовал себя так плохо, что думал, будто сейчас сойду с ума. Я хотел услышать хоть какой-нибудь звук, увидеть хоть что-нибудь из своей реальной жизни, из своей комнаты. Но все, что я видел — белое личико Напарника размером с блюдце, его черные глазки и маленькие зубки в пропасти широкой улыбки. Целую вечность я смотрел на него, а он смотрел на меня. Мой страх пожирал меня, но я не чувствовал боли или иных неприятных ощущений. Я ничего не чувствовал и не слышал. Только ужас. Я хотел умереть. Как я хотел умереть… Я был маленький пятилетний тщедушный мальчик. Я не мог выдержать такого ужаса… В себя меня привел отец. Он рассказал, что услышал, как кто-то нажал пианинную клавишу, вышел из спальни и увидел, что крышка пианино поднята. Он зашел ко мне в комнату. То, что он увидел, испугало его: я стоял на своей кровати в полный рост и, не издавая ни звука, бешено мотал головой взад-вперед. Отец быстро подошел ко мне и встряхнул, крепко взяв за плечи. Это помогло мне вернуться в реальность. Я заплакал, и он обнял меня. Я уснул у него на руках.

Наутро я забыл о событиях ночи, проснулся бодрым и в хорошем расположении духа. Отец, видимо, видя, что я в порядке, решил не тревожить меня разговорами о вчерашней ночи. Он видел, что я забыл обо всем. И со временем он тоже забыл.