Не страшно

— Так что, — медленно спросила Ната через какое-то время, вернувшись наконец к своему занятию — Ты была крепостная? Но ведь… — Ната мучительно подбирала слова, чтобы вопрос не прозвучал грубо. — Ты ведь не совсем человек? Или?

— Не человек, — удивительно просто согласилась та. — Но очень долго думала, что как все. Очень долго, с самого детства. И узнала, что я… другая уже очень поздно.

У Наты тоскливо заныло сердце. Эти слова она столько раз говорила себе сама, пусть и совсем о другом. И слышать их от кого-то другого неожиданно было даже грустнее, чем говорить так о себе.

— Как такое могло случиться?

— Я всегда выглядела как человек. Я всегда думала о себе, как о человеке. Мать с отцом всегда шутили, что нашли меня в змеином гнезде, да только я думала, что шутка это. Я действительно была им не родная, я знала, но думала — подкинули, а может, и правда где в лесу подобрали.

Ната не выдержала и повернулась, заглядывая Алейне в лицо. С замирающим сердцем отыскала её тонкие светлые-светлые кисти рук и накрыла в знак ободрения собственной ладонью, не думая, в кои-то веки, о том, как воспримут её жест.

— Ты правда не знала? — мягко спросила она, чтобы хоть как-то поддержать рассказ.

— Правда, — кивнула Алейна. — Так и жила всю жизнь. Кожа всегда такая была, белая, — она поглядела на Натину загорелую ладонь поверх белой своей — как у дворянки, вечно еще все в деревне шутили, что у меня и кровь-то наверное голубая, — Алейна вдруг осклабилась почти по-старому, по-звериному, но Нату это больше отчего-то не пугало, — я потом увидела — и правда голубая, когда я чешуёй покроюсь.

— И что потом?

— А потом, — Алейна прикрыла глаза, и на лице её явно читалось глубокое отвращение, — молодой барин приехал, из города.

Ната против воли тоже поморщилась, сжала чужую ладонь в знак поддержки. Знала она, чем такие истории заканчивались.

— Ты ему понравилась, да? — тихо спросила Ната.

Алйена глаз всё еще не открывала, и от её светлых-светлых, почти прозрачных ресниц на кожу ложились острые тени.

— Ему много кто приглядывался. Да и сговорчивых у нас было много. А потом он решил, что я ему нужна. Говорил, красивая, гордая, — она горько ухмыльнулась. — Мне все так говорили. Только вот с чешуей я почему-то сразу уродина для всех оказалась. А это ведь и есть я настоящая, правда?

Ната только крепче сжала чужие прохладные ладони, чувствуя невероятную растерянность. Она никогда не умела никому говорить, что они красивые, пусть порой хотелось невыносимо.

— Правда, — медленно согласилась она, и Алейна моментально открыла глаза, напряглась, глядя на неё золотыми глазами. — Это тоже ты, настоящая. Только ты в любом виде ужасно красивая.

Алейна глядела откровенно недоверчиво.

— Не надо, — наконец, с отзвуком змеиного присвиста попросила она. — Пожалуйста. Я себя видела, я знаю, как это выглядит.

— Ты очень…

— Не надо, — еще раз оборвала её Алейна. — Меня и в колодец-то сбросили, испугавшись — меня барчук этот в своём сарае запер, без солнца и в сырости, велел посидеть, пока не одумаюсь. А я была так зла и напугана, что начала… меняться. И только больше перепугалась — я не знала, что со мной происходит. Мне только недавно Серёжа рассказал, что я… что такие, как я — он не знает правда, как нас таких звать — под солнцем в сытой жизни людьми ходим, а как беда, или сыро да холодно вокруг, то медленно в змей линяем, чтобы тощие годы пережить.

Ната присвистнула. Так вот что у Божецкого за теория была. И камешек, по словам Алейны, тот ей русалочий дал, не просто камешек с дыркой; и откуда у Божецкого были такие вещи и такие познания, интересно?

— Ты ведь быстро тогда начала перелинивать? — спросила она после долгой паузы, отмахиваясь от мыслей о Сергее Владимировиче. Ей, если честно, было всё равно, кем он там был и с кем водил знакомства.

— Очень, — кивнула Алейна. — Думаю, потому что мне было жутко страшно. Сначала только я знала, у меня чешуя по ногам поползла, но скоро и дурак этот, барчук заметил. И переполошился. Увидел чудовище — и ничего лучше не придумал, как в колодец ночью сбросить. Дурак — а если бы я там утопла? Воду бы всей деревне отравила.

Алейна вдруг переменилась в лице.

— Ната, — тихонько спросила она. — А что с деревней-то?

— Заброшена она, я уже говорила, — неуверенно созналась Ната. — Просто как будто в один день все из неё ушли. Я думаю, зачарована — на картах нет и следа от неё, ни одни человек о ней не помнит, кому я ни расскажу, но дома все целые стоят, только временем разрушены.

Алейна задумчиво кивнула.

— А что семья? Почему не заступился-то никто, когда к тебе приставать этот урод начал? — вдруг спросила Ната, хотя ей и было стыдно такое спрашивать — как грязными пальцами в чужой открытой ране ковырять.

— Да не осталось тогда уже никого, братья своими домами давно зажили, родителей болезни прибрали. Я и не ждала никого. Кто против хозяев-то пойдет?

Лицо у Алейны, пока она медленно говорила, не выражало ничего, словно было высечено умелым мастером из камня.