Не свои

— В душ хочу…

Какаши внимательно посмотрел на него, чуть склонившись. Застывшее, пустующее выражение на лице. И когда, подумал Какаши, он привык видеть это?

Он не мог вспомнить.

— Встанешь?

Он встал.

И тут его закачало.

— Опять? — раздалось где-то размыто.

Тензо кивнул, чувствуя, как пол тянет, ведет из-под ног. Дрожащая поволока легла на глаза — он чувствовал, как теряет ясность сознания, зрения, за которыми не было ничего, кроме пальцев впившихся в тело.

— Это должно быть от стимулятора…

Тензо медленно повернул голову. Кто кого держит, подумал он, вцепившись Какаши в грудки и смотря на свои напряженную руку. На секунду он перестал узнавать запястье с торчащей костью под кожей, родимое пятно на безымянном пальце — все это вдруг показалось ему чужим.

— Как будто есть разница… — наконец пробормотал Тензо устало срываясь на издевательский тон и сожалея об этом.

Не придав этому никакого значения, Какаши сказал:

— Не вставай, — усадил его и снова ушел.

Тензо только украдкой посмотрел ему в спину. Приступ не проходил.

Он закрыл руками лицо.

— Сними, — спустя вечность его подергали за рукав, — я тебя оботру.

Какаши вернулся с чем-то в руках.

— Вам… не надо так стараться, семпай. Я не беспомощный.

Тензо вздохнул, когда ему задрали край водолазки на спину, и нехотя стал раздеваться.

— Ну же. Пожалуйста.

Стянув ее через голову и выпутавшись из рукавов, он положил черный ком ткани под ноги и сел немного в пол-оборота.

— Мне неудобно, что вы будете обмывать меня, как труп. Мне этого с лихвой хватило, пока меня по больницам таскали.

Какаши на это ничего не сказал. Просто зашел сбоку и, встав одним коленом на край кровати, провел ему по спине чем-то влажным, тряпичным. И снова. Взял рукой за плечо — и опять, словно не видел

ни выступающих ребер, ни кожи, тонкой, увядшей, ни высохших мышц.

— Слушай, — он начал было, — а это, ну, правда, что ты попал, что гражданский госпиталь после войны?

— Правда.

— Тебя… долго искали.

— Что ж, я все время был там.

— У них были записи, что ты не выжил… Не холодно?

Зачем все это?

Оглянувшись через плечо, Тензо смущенно покачал головой. Лицо Какаши было спокойным.

Он тер его бережно, твердой, но не грубой рукой. Иногда смачивал ткань в воде в мисочке, что принес, ни слова не говоря, чему Тензо был благодарен. Какаши просто не видел его в первые месяцы после войны.

Клетки Хаширамы в какой-то мере минимизировали нанесенный телу ущерб, приняв удар на себя. Но у них тоже был свой предел. Они поддерживали его жизнь, пока их потенциал не иссяк, и все связанные с ними процессы не прекратились.

И несмотря на то, что из его тела извлекли яд, которым его отравил Кабуто, использовать элемент дерева снова он так и не смог. Они «уснули». Тензо лишь постарался, чтобы об этом никто не узнал. Все должны были думать, что он идет на поправку.

— Дальше я сам, — чуть поежившись, сказал он и выпрямился.

— Давай.

Какаши, не возражая, с готовностью передал ему все еще влажную ткань.

Он прислушивался к себе и к тому, что тот делал. Иногда обмакивал тряпочку в воду, отставив миску с края кровати на пол. Семпай рылся в его шкафу.

— Я останусь.

— Останетесь?

Тензо в спину было брошено что-то мягкое, заставив его обернуться и отложить ткань. Какаши нашел одну из двух его зимних водолазок. Конкретно эту Тензо не очень любил из-за жесткой, мелко вязанной горловины, и давно не помнил, откуда она у него. Но она была чистая. Он взял ее и встряхнул.

— Ну да, — Какаши подошел, потягиваясь и стал расстегивать пояс бронежилета.

— Зачем? — Тензо неуверенно выгнул брови.

Помедлив, Какаши кивнул за окно.

— Поздно уже.

И правда. Он ведь совсем забыл, а небо уже начинало сереть. С трудом протянув в рукава влажные руки и втиснувшись в узкое горло, Тензо спросил:

— Я вам постелю тогда?

— Не суетись. Я справлюсь, к тому же, я пока не ложусь. Только снять не забудь, — и жестом указал на ухо.

— Не надо, семпай, — отмахнувшись, попросил Тензо. И в ответ, натолкнувшись на расстроенный взгляд, накрыл слуховой аппарат ладонью. — Пожалуйста…

Он не знал, почему все разладилось, но после войны Какаши будто его не слышал. Хотя раньше, казалось бы. Он думал, так было всегда, разве нет? Нет-нет, отзывалось эхом где-то на грани сознания, такого не может быть.

Но ведь было?

Семпай заботился, искренне, нервно, немного собственнически, но Тензо впервые думал о том, что всерьез хочет вцепиться в эту дающую руку.

Руку, протянутую ему со словами «Теперь-то ты понял, где твое место?» Там, в самом сладком сне, в своей бесконечной иллюзии, он почти ее взял, а теперь не мог простить себе этого.

Своего самого искреннего желания: не отпускать ее никогда.

«Со мной».

От понимания не было легче, и самая ранимая его часть непрерывно хотела расплакаться, потому что в реальности рядом с ним, сколько он себя помнил, по-настоящему оставался только его элемент, его «чудовище». С начала и до конца.