Гарри Киф унаследовал способности экстрасенса по материнской линии. Он разбил их до недосягаемых высот парапсихического могущества. Гарри — некроскоп: он разговаривает с мертвецами, как другие разговаривают с друзьями или соседями. Понятно, что Великое Большинство — мертвецы — считают некроскопа своим другом, ведь он один — свет в их вечной тьме, ниточка, связующая их с тем миром, что они покинули.
696 мин, 27 сек 7343
Это помогало ему — его секрет, его тайный дар, способность развлекаться с мертвецами, — и поэтому не так тяжко было быть сиротой. Ведь им, тем, с кем он играл, было еще хуже, чем ему. Намного хуже.
А если и не хуже — тут все в его руках. Джонни всегда мог сделать им еще хуже.
Открытая дверь и притягивала, и отталкивала его. Там, за ней, змеились и клубились, подобно туману, водовороты воспоминаний, притягивая его, и наконец Джонни — по собственной ли воле? — соскользнул через дверь. Детство поджидало его.
Его назвали «Найд» сокращенно от«найденыш» потому что его и впрямь нашли, нашли в церкви. Скамья, на которой он лежал, ходуном ходила от его рыданий, эхо его воплей, отражалось от стропил в то воскресное утро, когда церковный служка заглянул проверить, в чем там дело. Он был даже не обмыт после родов, его спеленали воскресной газетой, а послед, который сопровождал его появление в этом мире, валялся под соседней скамьей, сунутый в пластиковый пакет.
Причем же тут похоть? Джонни орал так, что разрывались легкие, от его рыданий вылетали цветные стекла витража и осыпалась штукатурка с потолка, словно ребенок понимал, что не имеет права находиться тут, в церкви. Возможно, его несчастная мать тоже это понимала, но пыталась хоть как-то защитить его. Впрочем, тщетно. Не только Джонни был покинут, но и она тоже.
Он орал и орал, пока не подъехала машина скорой помощи и его не увезли в госпиталь, в родильное отделение. И только после этого, после того как он покинул Божий дом, Джонни умолк.
Машина, которая увезла мальчика в больницу, подобрала и его мать. Она сидела, истекая кровью, привалившись к церковной ограде; голова свесилась к набрякшим грудям. В отличие от сына, она умерла раньше, чем была доставлена в госпиталь. А может, и позже — ненамного…
Странное начало странной жизни; но это было только начало.
В госпитале его вымыли, одели, накормили, он получил кровать и — с этого момента и на всю жизнь — имя. Кто-то нацарапал «найд.» на пластиковой бирке, прикрепленной к его крохотному запястью, чтобы отличать его от других младенцев. И он стал Найдом. Но когда нянечка подошла взглянуть, почему вдруг ребенок затих, она увидела нечто совершенно немыслимое. Хотя, с другой стороны, вполне объяснимое. Дело в том, что его мать была не совсем мертва, и, по-видимому, слышала плач детей и понимала, что среди них — ее ребенок. Как иначе можно было понять все это?
Безымянная мать Джонни лежала рядом с его пустой кроваткой, а он, свернувшись у нее на руках, сосал холодное молоко из мертвой стылой груди.
Джонни провел в сиротском приюте первые пять лет своей жизни, потом его взяла на воспитание супружеская пара, но через три с лишним года его приемные родители разошлись при трагических обстоятельствах. После этого он попал в сиротский приют для подростков в Йорке.
Его приемным родителям, Прескоттам, принадлежал большой дом на окраине Дарлингтона, там, где заканчивался город и начиналась сельская местность. В 1967 году, когда они взяли Джонни, у них была четырехлетняя дочь; после ее рождения у миссис Прескотт больше не могло быть детей. Это их огорчало — они всегда хотели быть «идеальной» семьей: папа, мама, сын и дочка. Джонни показался им подходящей кандидатурой, чтобы помочь осуществить мечту.
И все же Дэвид Прескотт не сразу принял мальчика в свое сердце. Он затруднился бы объяснить, что именно его беспокоит, но что-то было не так.
Джонни, войдя в семью, тоже стал Прескоттом — по крайней мере, пока жил с ними. Он с самого начала не сошелся с сестрой. Их нельзя было оставить вместе и на пять минут — сразу вспыхивала драка, и взгляды, которыми они пронзали друг друга, были слишком полны ненависти даже для разозлившихся детей. Алиса Прескотт винила во всем свою маленькую дочь, считая, что она слишком избалована (вернее сказать, она винила себя за то, что избаловала дочку!), а ее муж считал, что виноват Джонни, он какой-то странный. И в самом деле, в мальчике было что-то странное.
— Ну и что из того? — спорила с ним жена. — Джонни был беспризорным, он не знал родительской ласки: приют не в счет, это не самое лучшее место для ребенка! Любовь? Переживания малышей? Им всем просто не терпелось избавиться от него, я же видела. Вот и вся любовь!
Дэвид Прескотт задумался: «Может, причина в этом? Но почему? Джонни нет и шести. Как мог кто-то обижать такую крошку? Тем более — в приюте, где работают люди, профессия которых — заботиться об этих несчастных»
У Прескоттов был магазинчик на углу, торговавший всякой всячиной. Дела шли отлично. Лавка располагалась менее чем в миле от их дома, на главной дороге, ведущей с севера в Дарлингтон, и обслуживала недавно обосновавшихся в округе жителей трех сотен домов. Магазин Прескоттов работал с девяти утра до пяти вечера четыре дня в неделю, а в среду и субботу — только по утрам, и вполне обеспечивал их потребности. Девушка, живущая поблизости, приходила к ним на неполный день посидеть с детьми, поэтому магазин не был особой обузой.
А если и не хуже — тут все в его руках. Джонни всегда мог сделать им еще хуже.
Открытая дверь и притягивала, и отталкивала его. Там, за ней, змеились и клубились, подобно туману, водовороты воспоминаний, притягивая его, и наконец Джонни — по собственной ли воле? — соскользнул через дверь. Детство поджидало его.
Его назвали «Найд» сокращенно от«найденыш» потому что его и впрямь нашли, нашли в церкви. Скамья, на которой он лежал, ходуном ходила от его рыданий, эхо его воплей, отражалось от стропил в то воскресное утро, когда церковный служка заглянул проверить, в чем там дело. Он был даже не обмыт после родов, его спеленали воскресной газетой, а послед, который сопровождал его появление в этом мире, валялся под соседней скамьей, сунутый в пластиковый пакет.
Причем же тут похоть? Джонни орал так, что разрывались легкие, от его рыданий вылетали цветные стекла витража и осыпалась штукатурка с потолка, словно ребенок понимал, что не имеет права находиться тут, в церкви. Возможно, его несчастная мать тоже это понимала, но пыталась хоть как-то защитить его. Впрочем, тщетно. Не только Джонни был покинут, но и она тоже.
Он орал и орал, пока не подъехала машина скорой помощи и его не увезли в госпиталь, в родильное отделение. И только после этого, после того как он покинул Божий дом, Джонни умолк.
Машина, которая увезла мальчика в больницу, подобрала и его мать. Она сидела, истекая кровью, привалившись к церковной ограде; голова свесилась к набрякшим грудям. В отличие от сына, она умерла раньше, чем была доставлена в госпиталь. А может, и позже — ненамного…
Странное начало странной жизни; но это было только начало.
В госпитале его вымыли, одели, накормили, он получил кровать и — с этого момента и на всю жизнь — имя. Кто-то нацарапал «найд.» на пластиковой бирке, прикрепленной к его крохотному запястью, чтобы отличать его от других младенцев. И он стал Найдом. Но когда нянечка подошла взглянуть, почему вдруг ребенок затих, она увидела нечто совершенно немыслимое. Хотя, с другой стороны, вполне объяснимое. Дело в том, что его мать была не совсем мертва, и, по-видимому, слышала плач детей и понимала, что среди них — ее ребенок. Как иначе можно было понять все это?
Безымянная мать Джонни лежала рядом с его пустой кроваткой, а он, свернувшись у нее на руках, сосал холодное молоко из мертвой стылой груди.
Джонни провел в сиротском приюте первые пять лет своей жизни, потом его взяла на воспитание супружеская пара, но через три с лишним года его приемные родители разошлись при трагических обстоятельствах. После этого он попал в сиротский приют для подростков в Йорке.
Его приемным родителям, Прескоттам, принадлежал большой дом на окраине Дарлингтона, там, где заканчивался город и начиналась сельская местность. В 1967 году, когда они взяли Джонни, у них была четырехлетняя дочь; после ее рождения у миссис Прескотт больше не могло быть детей. Это их огорчало — они всегда хотели быть «идеальной» семьей: папа, мама, сын и дочка. Джонни показался им подходящей кандидатурой, чтобы помочь осуществить мечту.
И все же Дэвид Прескотт не сразу принял мальчика в свое сердце. Он затруднился бы объяснить, что именно его беспокоит, но что-то было не так.
Джонни, войдя в семью, тоже стал Прескоттом — по крайней мере, пока жил с ними. Он с самого начала не сошелся с сестрой. Их нельзя было оставить вместе и на пять минут — сразу вспыхивала драка, и взгляды, которыми они пронзали друг друга, были слишком полны ненависти даже для разозлившихся детей. Алиса Прескотт винила во всем свою маленькую дочь, считая, что она слишком избалована (вернее сказать, она винила себя за то, что избаловала дочку!), а ее муж считал, что виноват Джонни, он какой-то странный. И в самом деле, в мальчике было что-то странное.
— Ну и что из того? — спорила с ним жена. — Джонни был беспризорным, он не знал родительской ласки: приют не в счет, это не самое лучшее место для ребенка! Любовь? Переживания малышей? Им всем просто не терпелось избавиться от него, я же видела. Вот и вся любовь!
Дэвид Прескотт задумался: «Может, причина в этом? Но почему? Джонни нет и шести. Как мог кто-то обижать такую крошку? Тем более — в приюте, где работают люди, профессия которых — заботиться об этих несчастных»
У Прескоттов был магазинчик на углу, торговавший всякой всячиной. Дела шли отлично. Лавка располагалась менее чем в миле от их дома, на главной дороге, ведущей с севера в Дарлингтон, и обслуживала недавно обосновавшихся в округе жителей трех сотен домов. Магазин Прескоттов работал с девяти утра до пяти вечера четыре дня в неделю, а в среду и субботу — только по утрам, и вполне обеспечивал их потребности. Девушка, живущая поблизости, приходила к ним на неполный день посидеть с детьми, поэтому магазин не был особой обузой.
Страница 100 из 186
