Немного волшебства

Северус, хмуро кивнув, сел в продавленное кресло. Лишь ступив на лестницу, он уже сожалел, что решил выйти из своей комнаты. Подавленное состояние матери вызывало в нем злость и иррациональное желание отыграться за все нанесенные обиды, выплеснуть все презрение за каждый раз, когда она прогибалась под отца и отвергала свою магическую сущность — в общем, надавить на открытую рану, когда Эйлин не могла защититься. А сейчас она не могла — Северус чувствовал это.

И осознание глупости и мелочности своих порывов не делало его ни радостнее, ни радушнее по отношению к матери.

— Покажи, что ты умеешь, — попросила она, когда Северус в очередной раз не стал поддерживать ее попытку завести беседу.

— Мне нельзя, — буркнул он, раздосадованный предложением. Неужели она так быстро забыла о правилах магической части своей жизни?

— Глупости, — оборвала его мать, снова на мгновение став знакомой и раздражающе-властной женщиной. А потом, будто спохватившись, добавила: — Они не смогут отличить твою магию от моей. Ничего не будет, — мягко добавила она, чем разозлила Северуса только больше: ему мерещилось лицемерие за подобным тоном.

Северус невежливо выхватил протянутую волшебную палочку и, с садистским удовольствием представляя, как изменится мать в лице, когда увидит результат его колдовства, трансфигурировал елочную игрушку. Стеклянный шарик превратился в поблескивающий синим боком череп, а лежавшая на лапах ели лента гирлянды — в тонкую мигающую огоньками змею. Зашипев, змея поползла к темным провалам в черепе, которые при большей искусности должны были бы стать глазницами.

— Оригинально, — усмехнулась Эйлин. — И очень подходит слизеринцу.

С разочарованием Северус вспомнил, что мать не читала волшебных газет, и, ровно в тот момент, когда он, желая стереть эту невероятно гордую, но все же немного непонимающую улыбку с ее лица, открыл рот, послышался стук в дверь.

И — паника, почти ужас. Резкий страх, который так редко раньше мелькал во взгляде матери, теперь искажал черты ее лица, пока она переводила взгляд с палочки в руках Северуса на дверь. Ему казалось, что он мог прочитать в ее глазах: «Тобиас!».

Жалость мерзкой липкой жижей поднялась из нутра, распалив гнев, как стакан хереса — костер, и Северус подскочил к двери. Почти забытое желание защитить волшебницу в матери придало ему решительности, достаточной, чтобы исполосовать физиономию отца ненавистной им магией. Дверь распахнулась, морозный воздух дохнул в лицо, а яркий свет на мгновение ослепил Северуса.

— Счастливого Рождества, Сев! — крикнули ему в лицо, а потом тонкие девичьи руки сомкнулись на шее в холодных объятьях.

Дрожащий, дезориентированный Северус смотрел на мечтательного вида паренька, вальяжно расположившегося в дверях яркого трехэтажного автобуса, и не мог избавиться от мысли, что над ним подшутили. Лили отстранилась, почти ощутимо прикасаясь взглядом к его пошедшим красными пятнами гнева щекам, к зажатой в руке волшебной палочке, и радостное выражение медленно сползало с ее лица.

— Что-то случилось?

За спиной почудилось движение, а через мгновение его плечо до боли сжала материнская ладонь.

— «Ночной рыцарь», — выдохнула Эйлин, и Северус, едва повернув голову, увидел, как обветренные губы матери распахнулись от удивления, а глаза, впервые за долгие годы, восторженно заблестели.

Злобная, унизительная жалость забурлила в нем и развеялась дымом, оставив внутри только сожаление. Горечь — от того, что Северус слишком давно последний раз видел эту женщину счастливой, болезненное сочувствие — от того, что она добровольно отказалась от своего мира ради человека, который (Северус был уверен в этом) ее не любил. А от того, что собственный сын не хотел давать ей шанс на исправление прошлых ошибок — раскаяние.

Шумно выдохнув, Северус опустил волшебную палочку и устало прислонился к дверному косяку. Ветер невидимыми руками трепал огненные пряди Лили, а оседавшие на ее плечи хлопья снега уже не казались ему мертвыми белыми мотыльками, как еще совсем недавно.

— Нет, теперь все хорошо, — искренне ответил Северус. — Счастливого Рождества.

А потом вспомнил о висевшей на елке темной метке и с силой зажмурился. Открыл глаза, когда мать за его спиной шевельнулась, и взмолился богу, чтобы той не пришло в голову пригласить Лили в дом. Но мать не отрывала жадного взгляда от «Ночного рыцаря», а Лили, поверив его словам, снова улыбнулась. Она произнесла вежливое «Здравствуйте, миссис Снейп!» и, не смутившись отсутствию реакции в ответ, переключилась на Северуса. Из ее радостного щебета он выхватывал лишь фрагменты:«родители очень огорчились», «письмо», «Тунья» и«не могла не заехать», и очнулся лишь тогда, когда она махнула рукой на прощание и заскочила в автобус. Секунда — и на Паучий тупик снова опустилась темнота.