Ненависть ли

Он никогда не был моралистом, отдавая себе отчет в том, что жизнь любого существа стоит не дороже патрона. Поэтому он не узнает себя, когда вид Сильверстоун, деловито обшаривающей карманы очередного трупа, становится невыносимо противным. Она оборачивается к нему, собираясь что-то сказать, но не успевает. Конрад бьет ее в челюсть, и наемница, коротко вскрикнув, падает на пол, раскинув руки в стороны. Рыжие волосы, разметавшиеся по деревянным доскам, тут же промокают от разлитой по полу крови. И Келлогу грезится, что это ее кровь, вытекающая из разбитой головы. Но сука жива. Ее грудь, рвано вздымается, в такт срывающемуся дыханию. Она скалится, с веселым отчаянием глядя в его искусственные глаза. Келлог садится на колени рядом с наемницей, одной рукой вдавливая ее горло в пол, с удовольствием наблюдая за тем, как темнеет от прилива крови ее кожа. Второй рукой он разрывает на ее груди рубаху. Разнокалиберные, криво пришитые пуговицы с веселым перестуком разбегаются по углам. Грудь Ханны покрыта мелкими ржавыми веснушками. Наемник сжимает пальцами маленький, бледно-розовый сосок, заставляя наемницу выгнуться от боли. Девка хрипит, стараясь разжать его руку, держащую ее за горло. В глазах сучки мерцают слезы, впервые после того дня, когда она пришила своего выродка. Такой она нравится ему гораздо больше — испуганной, беспомощной. Униженной. Когда ее глаза начинают закатываться, он разжимает хватку, позволяя ей дышать. Будет очень-очень жаль, если она откинется так быстро. Ханна хрипит, глотая воздух, пытается подняться, но вновь падает, отброшенная ударом кибернетической руки. Из разбитых губ начинает сочиться кровь и Конраду хочется слизнуть ее, почувствовать солоноватый вкус. Но сука лишила его этой возможности, заперев его в теле детектива-неудачника. Стягивать узкие кожаные штаны с брыкающейся девки не так-то просто, но он справляется с этой задачей. Конрад смотрит на Сильверстоун, обнаженную, вымазанную в своей и чужой крови, и в его душе поднимается теплая волна удовольствия. Он грубо врывается в нее холодными пальцами, заставляя суку кричать, срывая голос. Она лишила его возможности наслаждаться алкоголем, куревом или женским телом, но удовольствия от ее воплей у него никто не отнимет. Он снова сжимает руку на горле Сильверстоун, продолжая трахать ее пальцами. Ее слезы скатываются по вискам, теряясь в волосах.

Приступ злости отступил, оставив после себя муторность и фантомный привкус гнили во рту. Он не может почувствовать вкуса пищи, она не нужна ему вовсе, но этот привкус ощущается так явно, будто он и в самом деле прожевал хороший кусок тухлятины. Конрад разжимает пальцы сцепленные на горле Сильверстоун и не сразу понимает, почему из горла женщины вырывается протестующий всхлип. Она вцепляется руками в его ладонь, опуская ее на свое горло, сжимает его пальцы, подмахивает бедрами, стараясь заставить его продолжить начатое. Если бы Келлог мог, он бы засмеялся во все горло. Сумасшедшая сука.

Она сжимает его руку бедрами, выгибаясь, и замирает, тяжело дыша. Глаза Ханны Сильверстоун затуманены, как у наркоманки под дозой винта. Она облизывает губы, обводя комнату сумрачным взглядом. Конрад поднимается с коленей и отворачивается к окну, позволяя наемнице прийти в себя и осознать произошедшее. Она что-то говорит, но он так отвлекся на свои мысли, что приходится переспросить.

— Надо будет повторить, — по слогам произносит тварь, улыбаясь разбитыми губами.

Конрад медленно кивает.

Ненавидит ли он ее? Пожалуй, нет — ненавидеть Сильверстоун, это все равно, что испытывать ненависть к своему отражению. Он протягивает ей руку, помогая подняться с пола, и привычным движением закидывает на плечо ставшую родной винтовку. В конце концов, все не так уж и плохо.