Фандом: Малыш и Карлсон, который живёт на крыше, Приключения Пеппи Длинный чулок, Дядя Фёдор, пёс и кот, Винни-Пух. Кому суждено гореть, тот не утонет. Кто смел пировать на его похоронах, тому придется пережить крушение своих надежд. Сванте Свантесон никому ничего не обещал, но тем не менее возвращается из царства мертвых и даже заводит парочку новых друзей.
62 мин, 38 сек 3605
Доктор Нильсон ворчит, но нажимает несколько кнопок, и Малыша запихивают в стеклянную каморку. Паранойя шепчет, что он оказался в газовой камере, но Сванте отметает эту мысль. Он совершенно точно помнит, что оболочку защитного костюма пробили твердые клювы проклятых птиц, и левая нога и обе руки грозили оказаться обмороженными. А пришел он в себя вполне себе целым и даже почти здоровым. Тратить ресурсы на восстановление приговоренного к смерти — глупо и бессмысленно. Никто этого делать не будет. Эфраиму что-то нужно, и пока Малыш ему этого не даст — будет жить. Правда, газ, наполняющий камеру, довольно едок и щиплет кожу, но жалобы Малыша вряд ли кого-то взволнуют.
— Извини, но обработка обязательна перед тем, как ты попадешь в святая святых «Атлантиса», — замечает Эфраим. — Не дай бог ты своими немытыми руками заразишь нашу пациентку. Да и твои инфекции в ее каюте абсолютно никому не нужны.
Малыша одевают в стерильный комбинезон, даже рот заставляют прополоскать обеззараживающей жидкостью. Кажется, Эфраим готов простерилизовать даже воздух в его легких. Наконец избавившись от наручников, Малыш оказывается за толстой дверью каюты с «сюрпризом» Эфраима.
Каюта, палата, камера — все эти наименования для этого помещения неприемлемы. Здесь кажется, что войны — что-то несущественное, происходящее исключительно в остросюжетных книжках. Это просто комната. Верней, девчачья комната. Достаточно просторная, с окном — иначе назвать этот огромный иллюминатор нельзя. На стенах — обои в цветочек и полки с книгами, в круглое окно заглядывают рыбы — да-да, рыбы, яркие рыбы-клоуны, рыбы-бабочки, дасциллы и прочие представители подводного мира, которые, по сводкам мировой экологической ассоциации, сгинули в экологическом катаклизме войны. На смену им пришли более хищные, более жизнестойкие виды. Но здесь — не мутанты, здесь обычные мирные рыбки из прошлого. Лишь спустя пару минут Малыш понимает, что «окно» — это огромный голографический экран, выполненный со всей возможной натуралистичностью. Малыш оглядывается, не заостряя внимания на рассыпанных по столу карандашах. Эфраим вряд ли привел его сюда, чтобы Сванте любовался рыбками или деталями интерьера.
На кровати прямо поверх сшитого из разноцветных квадратных лоскутиков одеяла ногами на подушке спит девушка.
«Девушка и девушка, чего тут такого?» — пожимает плечами Малыш. Но у нее рыжие волосы, прямо как у капитана. Девушка раскрывает глаза, поднимает голову и радостно улыбается.
— Привет. Ты новенький?
— Ну, можно и так сказать, — осторожно отзывается Малыш. Теперь он еще хуже понимает, зачем он здесь.
А девушка болтает о ерунде, и вот уже Малыш знает, что зовут ее Пеппи, он сидит и слушает, как она читает ему вслух том японских сказок, потом они даже пьют крепкий кофе с молоком, и все это создает у Малыша ощущение, что если он еще не умер и не попал в другой мир, в котором и слыхом не слыхивали о войне, то точно спит.
Но когда начинает мигать красным лампочка над дверью, Пеппи мрачнеет, крепко обнимает Малыша и произносит, прижав подбородок к его плечу: «Приходи еще».
— А мне надо уходить? — Малыш не хочет покидать сон, настолько в нем уютно.
— Меня нельзя навещать долго, я устаю, — отвечает Пеппи, и Малыш слышит, как щелкает замок, отпирающий заблокированную дверь. Сон, озаренный рыжим светом, заканчивается.
— Знаешь все эти сопливые истории о том, как у мальчика болеет мать, причем очень редкой и неизлечимой болезнью, и он решает стать великим врачом, чтобы вылечить ее? — в кабинете Эфраима несет спиртом так сильно, что непривычный к алкоголю Малыш того и гляди опьянеет от одного лишь запаха.
— Их любило форсить телевидение, когда оно еще было нацелено на развлечение человеческих масс, — отзывается Сванте, припоминая программы, которые в его далеком детстве любила смотреть Хилдур Бок.
— У меня была больна сестра, — капитану, кажется, не нужна компания, ему требуется простейшая иллюзия сопереживания.
Там, за дверью кабинета, он — капитан, король, верховный правитель плавучего комплекса. Только здесь — человек со слабостями. Малыш отчасти может это понять: в его городе, которому он так и не придумал названия, настолько считал эту формальность лишней, он тоже был главным. Во всяком случае ни один из механоидов, размещенных в городе, никогда не мог ни нарушать установленного порядка, ни диктовать ему, куда передвигать комплекс. Даже в Антарктиде, несмотря на холод, никто не возражал — и если бы какой-нибудь чересчур обделенный инстинктом самосохранения в системе искусственного интеллекта механоид попробовал бы возразить, Сванте его быстренько на конденсаторы бы распаял, тем более что системы нормализации климата работали на высочайшем уровне и все системы карлсонов и прочих механоидов чувствовали себя прекрасно.
— Так вот, знаешь про гемофилию, Малыш? — терпкой, почти ощутимой лаской в голосе Эфраим превращает старое прозвище Сванте в изначально ласковое обращение к ребенку.
— Извини, но обработка обязательна перед тем, как ты попадешь в святая святых «Атлантиса», — замечает Эфраим. — Не дай бог ты своими немытыми руками заразишь нашу пациентку. Да и твои инфекции в ее каюте абсолютно никому не нужны.
Малыша одевают в стерильный комбинезон, даже рот заставляют прополоскать обеззараживающей жидкостью. Кажется, Эфраим готов простерилизовать даже воздух в его легких. Наконец избавившись от наручников, Малыш оказывается за толстой дверью каюты с «сюрпризом» Эфраима.
Каюта, палата, камера — все эти наименования для этого помещения неприемлемы. Здесь кажется, что войны — что-то несущественное, происходящее исключительно в остросюжетных книжках. Это просто комната. Верней, девчачья комната. Достаточно просторная, с окном — иначе назвать этот огромный иллюминатор нельзя. На стенах — обои в цветочек и полки с книгами, в круглое окно заглядывают рыбы — да-да, рыбы, яркие рыбы-клоуны, рыбы-бабочки, дасциллы и прочие представители подводного мира, которые, по сводкам мировой экологической ассоциации, сгинули в экологическом катаклизме войны. На смену им пришли более хищные, более жизнестойкие виды. Но здесь — не мутанты, здесь обычные мирные рыбки из прошлого. Лишь спустя пару минут Малыш понимает, что «окно» — это огромный голографический экран, выполненный со всей возможной натуралистичностью. Малыш оглядывается, не заостряя внимания на рассыпанных по столу карандашах. Эфраим вряд ли привел его сюда, чтобы Сванте любовался рыбками или деталями интерьера.
На кровати прямо поверх сшитого из разноцветных квадратных лоскутиков одеяла ногами на подушке спит девушка.
«Девушка и девушка, чего тут такого?» — пожимает плечами Малыш. Но у нее рыжие волосы, прямо как у капитана. Девушка раскрывает глаза, поднимает голову и радостно улыбается.
— Привет. Ты новенький?
— Ну, можно и так сказать, — осторожно отзывается Малыш. Теперь он еще хуже понимает, зачем он здесь.
А девушка болтает о ерунде, и вот уже Малыш знает, что зовут ее Пеппи, он сидит и слушает, как она читает ему вслух том японских сказок, потом они даже пьют крепкий кофе с молоком, и все это создает у Малыша ощущение, что если он еще не умер и не попал в другой мир, в котором и слыхом не слыхивали о войне, то точно спит.
Но когда начинает мигать красным лампочка над дверью, Пеппи мрачнеет, крепко обнимает Малыша и произносит, прижав подбородок к его плечу: «Приходи еще».
— А мне надо уходить? — Малыш не хочет покидать сон, настолько в нем уютно.
— Меня нельзя навещать долго, я устаю, — отвечает Пеппи, и Малыш слышит, как щелкает замок, отпирающий заблокированную дверь. Сон, озаренный рыжим светом, заканчивается.
— Знаешь все эти сопливые истории о том, как у мальчика болеет мать, причем очень редкой и неизлечимой болезнью, и он решает стать великим врачом, чтобы вылечить ее? — в кабинете Эфраима несет спиртом так сильно, что непривычный к алкоголю Малыш того и гляди опьянеет от одного лишь запаха.
— Их любило форсить телевидение, когда оно еще было нацелено на развлечение человеческих масс, — отзывается Сванте, припоминая программы, которые в его далеком детстве любила смотреть Хилдур Бок.
— У меня была больна сестра, — капитану, кажется, не нужна компания, ему требуется простейшая иллюзия сопереживания.
Там, за дверью кабинета, он — капитан, король, верховный правитель плавучего комплекса. Только здесь — человек со слабостями. Малыш отчасти может это понять: в его городе, которому он так и не придумал названия, настолько считал эту формальность лишней, он тоже был главным. Во всяком случае ни один из механоидов, размещенных в городе, никогда не мог ни нарушать установленного порядка, ни диктовать ему, куда передвигать комплекс. Даже в Антарктиде, несмотря на холод, никто не возражал — и если бы какой-нибудь чересчур обделенный инстинктом самосохранения в системе искусственного интеллекта механоид попробовал бы возразить, Сванте его быстренько на конденсаторы бы распаял, тем более что системы нормализации климата работали на высочайшем уровне и все системы карлсонов и прочих механоидов чувствовали себя прекрасно.
— Так вот, знаешь про гемофилию, Малыш? — терпкой, почти ощутимой лаской в голосе Эфраим превращает старое прозвище Сванте в изначально ласковое обращение к ребенку.
Страница 4 из 18
