Роже де Граммон вытянулся на жесткой узкой скамье, служившей ему разом и сидением в дневное время, и постелью ночью. Много ли времени прошло с того дня, как его привели сюда, в тюремную камеру аббатства Сен-Жермен?
15 мин, 43 сек 5876
— Хорошо. Ты ведь хорошо знаешь Париж?
— Ну… — усмехается Тома, — определенную его часть точно.
— Аптеку на улице Турнель?
Темно-карие глаза распахиваются удивленно:
— А тебе, господин аристократ, откуда известна такая аптека?
Граммон беззвучно смеется:
— О, мне много что известно, мальчик… Держи!
И в ладонь Тома падает теплый кусочек металла. Кольцо?
— Сходи туда, отдай аптекарю, скажи, чтобы дал тебе четыре пузырька настойки опия.
— Почему ты думаешь, что…
— Ничего я не думаю, я знаю, что это стоит четырех пузырьков. Так и скажи ему: тот, кто дал кольцо точно знает, сколько оно стоит, пусть не дурит тебе голову.
Тома сжимает кольцо в руке.
— А зачем тебе опий?
Роже недолго молчит. Потом чуть качает головой:
— Приноси, узнаешь.
— Выпей перед сном, только ложись пораньше, а то проспишь на свою службу, — говорит Роже, забирая из рук Тома один пузырек настойки. — И не пей больше одного.
— Зачем тогда ты просил четыре?
— Потому что не хотел отдавать кольцо совсем задешево, — отвечает Роже.
— И что будет?
— Ты никогда не пил опий?
— Нет.
Граммон улыбается:
— Я надеюсь, что он подарит тебе твой светлый сон…
— А тебе? — Тома хочется коснуться этого лица, которое сейчас так близко…
— Надеюсь, что и мне. Иди…
Тома просыпается поздно. Его почему-то никто не разбудил…
Он прикрывает глаза, ну да, накануне он выпил из этого пузырька и очень быстро заснул… И во сне… что-то было необычное, совсем необычное в этом сне, который и впрямь оказался светлым, как много лет назад, светлым и ясным… а еще Тома видел…
Он вдруг подскакивает на узкой деревянной койке с тощим матрасом. О Боже! Он видел лицо! Золотые волосы, светлые глаза и улыбку, он видел… видел!
Он натягивает на себя рубаху одним движением, плещет пару раз из таза в лицо водой и несется по ступеням в каминный зал, почему-то пустой… Но ему не до того, он бежит дальше, на второй этаж, чтобы сказать… чтобы сказать Роже…
— Я видел!
И останавливается, будто налетает на стену. Камеры пусты, все двери раскрыты, и только сейчас Тома слышит долетающие из внутреннего двора крики…
Он бежит по лестнице вниз, чуть не сворачивая ноги, с размаху толкает плечом тяжелую дверь и вылетает на полный яркого света двор.
Тела у стены. Несколько человек, вот этот, что лежит, откинув в сторону руку, он был в первой камере, Тома хорошо помнит, у него были рыжеватые волосы, а сейчас лицо залито кровью, потому что ему выстрелили прямо в лоб, и вся рыжина залита темным.
Кто-то хватает его за рукав:
— Эй, не зевай, ружье бери! — это один из солдат, кажется, Жиль. — На Париж армия идет, а они оружие прячут и бунт поднимут!
— Какое еще оружие? — кричит Тома, — откуда у них оружие?!
— Дурак! Они хитрые дьяволы, они кого хочешь обманут, они ждали, когда армия подойдет! Бери ружье, говорю, их велено расстрелять!
Тома кажется, что в голове у него взрывается тьма.
Двор не очень велик, и сейчас он видит, что солдаты стоят строем перед воротами, а заключенные отогнаны к стене аббатства… кроме тех, кто уже лежит на земле.
Яркое солнце и ружейный дым режут глаза, но он отчаянно вертит головой, выискивая знакомую высокую фигуру с перепачканными пшеничными кудрями до плеч…
— Эй ты! Тебе говорю, вышел и встал на колени!
Это начальник отряда, Люсьен Дорме, он орет и тычет штыком в одного из арестантов, и Тома отчаянно стонет — это Роже…
Роже, который делает шаг вперед так спокойно, словно его попросил подойти добрый знакомый.
— На колени!
— Чтобы вы могли выстрелить, мне не нужно вставать на колени, — громко и презрительно говорит де Граммон.
— Встань на колени, мразь! — рычит Дорме, вздергивая ствол выше.
— Нет.
Тома готов поклясться, что слышит в этом «нет» усмешку… И как в страшном сне видит, как разъяренный лейтенант вдруг перехватывает ружье за ствол и с размаху бьет Роже тяжелым прикладом в висок…
Тома больше не слышит ни выстрелов, ни криков. Отталкивая чьи-то руки, в глухой тишине, он идет к месту, где упал Роже. Ведь в него не стреляли… в него не стреляли, и он может быть жив… может быть… Еще два шага, и Тома опускается на колени.
Земля такая пыльная, почему-то думает он. А Роже хотел, чтобы его лицо оставалось чистым. Голова от удара вывернулась в сторону, и Тома видит только светлый затылок и длинную линию вытянутой шеи.
Он шепчет:
— Я видел сон… сегодня видел сон… Я знаю, кого искал… Я видел, кого я столько лет искал… Это ты.
Тома протягивает руки и, осторожно прижав ладони, поворачивает голову Роже.
И смотрит в мертвое лицо, испачканное кровью, с проломленным виском и открытыми, уже остекленевшими глазами, такими же голубыми, как осеннее небо над их головами.
— Ну… — усмехается Тома, — определенную его часть точно.
— Аптеку на улице Турнель?
Темно-карие глаза распахиваются удивленно:
— А тебе, господин аристократ, откуда известна такая аптека?
Граммон беззвучно смеется:
— О, мне много что известно, мальчик… Держи!
И в ладонь Тома падает теплый кусочек металла. Кольцо?
— Сходи туда, отдай аптекарю, скажи, чтобы дал тебе четыре пузырька настойки опия.
— Почему ты думаешь, что…
— Ничего я не думаю, я знаю, что это стоит четырех пузырьков. Так и скажи ему: тот, кто дал кольцо точно знает, сколько оно стоит, пусть не дурит тебе голову.
Тома сжимает кольцо в руке.
— А зачем тебе опий?
Роже недолго молчит. Потом чуть качает головой:
— Приноси, узнаешь.
— Выпей перед сном, только ложись пораньше, а то проспишь на свою службу, — говорит Роже, забирая из рук Тома один пузырек настойки. — И не пей больше одного.
— Зачем тогда ты просил четыре?
— Потому что не хотел отдавать кольцо совсем задешево, — отвечает Роже.
— И что будет?
— Ты никогда не пил опий?
— Нет.
Граммон улыбается:
— Я надеюсь, что он подарит тебе твой светлый сон…
— А тебе? — Тома хочется коснуться этого лица, которое сейчас так близко…
— Надеюсь, что и мне. Иди…
Тома просыпается поздно. Его почему-то никто не разбудил…
Он прикрывает глаза, ну да, накануне он выпил из этого пузырька и очень быстро заснул… И во сне… что-то было необычное, совсем необычное в этом сне, который и впрямь оказался светлым, как много лет назад, светлым и ясным… а еще Тома видел…
Он вдруг подскакивает на узкой деревянной койке с тощим матрасом. О Боже! Он видел лицо! Золотые волосы, светлые глаза и улыбку, он видел… видел!
Он натягивает на себя рубаху одним движением, плещет пару раз из таза в лицо водой и несется по ступеням в каминный зал, почему-то пустой… Но ему не до того, он бежит дальше, на второй этаж, чтобы сказать… чтобы сказать Роже…
— Я видел!
И останавливается, будто налетает на стену. Камеры пусты, все двери раскрыты, и только сейчас Тома слышит долетающие из внутреннего двора крики…
Он бежит по лестнице вниз, чуть не сворачивая ноги, с размаху толкает плечом тяжелую дверь и вылетает на полный яркого света двор.
Тела у стены. Несколько человек, вот этот, что лежит, откинув в сторону руку, он был в первой камере, Тома хорошо помнит, у него были рыжеватые волосы, а сейчас лицо залито кровью, потому что ему выстрелили прямо в лоб, и вся рыжина залита темным.
Кто-то хватает его за рукав:
— Эй, не зевай, ружье бери! — это один из солдат, кажется, Жиль. — На Париж армия идет, а они оружие прячут и бунт поднимут!
— Какое еще оружие? — кричит Тома, — откуда у них оружие?!
— Дурак! Они хитрые дьяволы, они кого хочешь обманут, они ждали, когда армия подойдет! Бери ружье, говорю, их велено расстрелять!
Тома кажется, что в голове у него взрывается тьма.
Двор не очень велик, и сейчас он видит, что солдаты стоят строем перед воротами, а заключенные отогнаны к стене аббатства… кроме тех, кто уже лежит на земле.
Яркое солнце и ружейный дым режут глаза, но он отчаянно вертит головой, выискивая знакомую высокую фигуру с перепачканными пшеничными кудрями до плеч…
— Эй ты! Тебе говорю, вышел и встал на колени!
Это начальник отряда, Люсьен Дорме, он орет и тычет штыком в одного из арестантов, и Тома отчаянно стонет — это Роже…
Роже, который делает шаг вперед так спокойно, словно его попросил подойти добрый знакомый.
— На колени!
— Чтобы вы могли выстрелить, мне не нужно вставать на колени, — громко и презрительно говорит де Граммон.
— Встань на колени, мразь! — рычит Дорме, вздергивая ствол выше.
— Нет.
Тома готов поклясться, что слышит в этом «нет» усмешку… И как в страшном сне видит, как разъяренный лейтенант вдруг перехватывает ружье за ствол и с размаху бьет Роже тяжелым прикладом в висок…
Тома больше не слышит ни выстрелов, ни криков. Отталкивая чьи-то руки, в глухой тишине, он идет к месту, где упал Роже. Ведь в него не стреляли… в него не стреляли, и он может быть жив… может быть… Еще два шага, и Тома опускается на колени.
Земля такая пыльная, почему-то думает он. А Роже хотел, чтобы его лицо оставалось чистым. Голова от удара вывернулась в сторону, и Тома видит только светлый затылок и длинную линию вытянутой шеи.
Он шепчет:
— Я видел сон… сегодня видел сон… Я знаю, кого искал… Я видел, кого я столько лет искал… Это ты.
Тома протягивает руки и, осторожно прижав ладони, поворачивает голову Роже.
И смотрит в мертвое лицо, испачканное кровью, с проломленным виском и открытыми, уже остекленевшими глазами, такими же голубыми, как осеннее небо над их головами.
Страница 4 из 5
