Незнакомый Знакомый

А между тем, тело сержанта Николая Парасова продолжало свой медленный, всё ускоряющийся танец. Приближался последний акт, аккорд, последнее, коронное па: артист выдернул нож из груди, в воздух выстрелил фонтан вишнёвого сока, рука безвольно упала на раскалённый асфальт, звякнул, ударившись о землю, клинок, горлом пошла кровь, тело выгнулось дугой в последний раз и опало, словно тесто или воздушный шарик, если его проткнуть иголкой. С губ сорвался последний, чуть шелестящий печальный вздох. Пустой взгляд вперился в не менее пустое небо, рот застыл в безмолвном крике. На резко побледневшее от потери крови лицо легли тени, словно Смерть оставила отпечаток или поставила клеймо на очередной овце своего бесчисленного стада… Люди начали расходиться. Дамы кокетливо прижимали ладошки к исковерканным слишком толстым слоем помады ртам, морщили аристократические носики, картинно жались к своим кавалерам, прося увести их из этого ужасного места лишь для того, чтобы потом рассказывать об этом своим подругам, смакуя каждую подробность, деталь, мелочь и в тайне (даже от самой себя) гордиться увиденным. Гордиться тем, что оказались первыми… Жизнь — всего лишь соревнование. Его правила донельзя просты — победит тот, кто первым умрёт… Самое интересное, что в этом соревновании нет проигравших — слишком многие умирают, ещё не родившись на свет.

Кто-то окликнул Сокола по имени, Олег обернулся. Машина «Скорой помощи» остановилась метрах в пятидесяти от места катастрофы. Задние двери фургона были распахнуты, рядом стоял человек и призывно махал Соколову рукой. В обгорелом мужчине лет пятидесяти на вид, закутанном в казённый белый плед трудно было узнать майора убойного отдела Никонова Ивана Ивановича, и всё же Олег уверенным шагом пошёл на зов. Его пытался остановить несчастный«гаишник»: он бульдожьей хваткой вцепился в ворот рубашки Олега, послышался треск разрываемой ткани, по асфальту зазвенели перламутровые пуговицы… Сокол даже не хотел бить — он просто отмахнулся от мента, как от назойливой мухи. Оплеуха получилась весомой настолько, что доблестный защитник правопорядка грохнулся с оглушительным крещендо мата и угроз в адрес Олега и его семьи на капот авто Соколова. Попытавшись подняться на ноги, он поскользнулся в крови своего горе-помошника и растянулся во весь рост на асфальте к огромному удовольствию толпы зрителей, собравшейся вокруг.

А Сокол продолжал идти. Чем ближе он подходил к фургону, тем муторнее становилось у него на душе: что-то пошло не так, что-то выбилось из стройной, логичной схемы. План рухнул, значит Ксю всё ещё в опасности, значит надежды на её спасение тают с каждой минутой… Он должен что-то сделать, он не может сидеть, сложа руки, и ждать когда жареный петух найдёт своим несуществующим клювом его пятую точку. Олег ускорил шаг.

— Привет, — сухое, быстрое рукопожатие, ключевое слово быстрое. Оба не хотят терять ни секунды, — Что стряслось?

— Ничего особенного, — короткий нервный смешок. — Оперативная ситуация.

— Никон, кончай шутить. Что произошло, где Ксюша?!

— Успокойся. Спокойствие и только спокойствие, как говорил старший оперуполномоченный Карлсон. Где твоя дочь, я не знаю. Пока не знаю. Очухается этот гаврик (кивает на фургон позади себя) спросим.

— А скоро он «очухается»? И кто он?

— Он — Воловской Арсений Кимович. Брат Максима Геннадьевича Шнике…

— Это мне ни о чём не говорит.

— Потому что ты никогда не дослушиваешь до конца. Максим Геннадьевич — водитель того «Хаммера», на котором увезли твою дочь. Его опознали свидетели. И все в один голос утверждают, что он был один. А ещё, если ты не забыл, Ксю упоминала о некоем Максе, который чересчур навязчиво набивался в поклонники… Связь улавливаешь?

— Улавливаю, — медленно по слогам произнёс Сокол. — Ну-ка дай мне пару минут! Этот Воловской у меня заговорит! — Олег рвётся в тесный салон «скорой», его удерживает Никон, когда чувствует, что сдерживать больше не может, ослабляет хватку и в следующее мгновение наносит удар коленом в пах.

— Остынь. У него пуля в бедре… Он потерял много крови. У него болевой шок. Слава Богу, артерии не задеты. Жить будет, гад… Его накачали обезболивающими. Через пару минут придёт в себя. Извини.

— Забыли, — с трудом переводя дыхание, морщась от боли, сквозь зубы цедит Олег.

Макс, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом, вошёл в дом. Ксю лежала в той же позе там, где он её оставил. Шнике сел на пол перед девушкой, скрестив ноги по-турецки, оценивающим взглядом прошёлся по её телу (глаз захватил высокую грудь, плавную линию бёдер, слегка раздвинутые стройные ноги, край платья, что при падении задрался, обнажив плоский — результат ежедневных получасовых тренировок на велотренажёре с утра — живот), удовлетворённо хмыкнул. Единственное, что портило картину — лужа крови под головой Ксю… При виде крови, Макс словно пришёл в себя. Он резко встал, поискал взглядом канистру, улыбнулся во весь рот, как маленький ребёнок, когда нашёл её у себя за спиной…