— Ты помнишь, как мы встретились? — Да. — Ты любил меня хотя бы тогда?
73 мин, 40 сек 20190
— Подождите секунду, — прикрывает рукой трубку, поворачивается к Оксане. — Адрес. Назови адрес! Живо! — размахивается и бьёт девушку по лицу.
— Павелецкого, 10.
— Павелецкого, 10.
— Я слышал. Выезжаем! Оставайтесь на месте. Никуда не уходите.
— Ты извини, если что не так…
— Ладно. Сама виновата. Меня Оксаной зовут, а тебя?
— Лёха. Для тебя. Для других — Алексей Владимирович. Чаю хочешь?
— Можно. Он на кухне, в правом верхнем ящике.
— Найду. Оставайся здесь, жди самую гуманную милицию в мире… Наша служба и опасна и трудна…
— А у тебя красивый голос.
— Ты не первая, кто говорит мне об этом: я вообще-то певец. Звезда, не звезда, но по клубам со своим джаз-бэндом зажигаю.
— А я очень люблю джаз. Эллингтон, Миллер с его «Серенадой Солнечной Долины».
— Ну, до Миллера нам ещё далековато… Кстати, чай уже почти готов. Давай к столу.
— Ты же сказал ждать посетителей.
— Этих «посетителей» ждать бесполезно — они всегда приходят без предупреждения. А пока служителей закона поблизости нет, предлагаю пригубить чашу мира.
— Ты знал его?
— Кого? Ты пей лучше — успокоишься.
— Его… Ну…
— Знал. Он был моим лучшим другом. Когда-то…
— Почему когда-то?
— Не подумай ничего. Просто мы не виделись лет десять, с выпускного бала.
— А-а…
— Чёрт, я же его на наш концерт пригласил, а билет отдать не успел… Кто мог подумать, что…
— Понимаю.
— Ты же говорила, что джаз любишь. Пойми, билет пропадает, а билет — деньги, а у меня шесть небритых голодных мужиков, у каждого из которых семеро по лавкам сидят… Придёшь?
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Держи.
Девушка прикоснулась к гладкому, слегка холодноватому глянцу бумажного прямоугольника, и в тот же миг раздался неожиданно громкий звонок в дверь сменившийся вежливым, но настойчивым стуком.
— В общем, встретимся завтра. Завтра и поговорим. Иди, открой.
За дверью оказался мужчина весьма привлекательной наружности. Правильный овал лица, гармоничная конституция тела, врождённая кошачья грация в движениях. Всё в нём было до боли правильно, настолько близко к совершенству, что не вызывало ничего, кроме внутреннего сопротивления, зависти и отвращения. Голосом достойным великого оперного тенора некто представился: «Майор Никонов,» убойный«отдел», и церемонно поцеловал руку ни о чём не подозревающей дамы.
— Очень приятно. Ксюша, — не растерялась дама, и сделала приглашающий жест рукой.
Никонов вошёл, присел на заботливо поставленную в прихожей табуретку и нарочито медленно начал снимать начищенные до блеска кожаные туфли с заострённым носком, в это время Ксюша захлопнула входную дверь и демонстративно ушла на кухню. Расправившись, наконец, с непокорной обувью, следователь отправился на поиски девушки с присущей ему педантичностью, распахивая каждую встречающуюся дверь, коих было три штуки: ванная, туалет и искомая кухня.
Первое, что бросилось в глаза Никонову — распахнутое окно. Он бросился к нему, внутренне опасаясь, что девушка попалась неуравновешенная, и её самоубийство повесят на него. А зарываться в макулатуре и получать нагоняи от начальства майору, ой как не хотелось…
Возглас облегчения вырвался из его лёгких, как только он увидел чистый, не испорченный кровью асфальт. Отсутствие под окном такой портящей пейзаж детали, как распластанное, словно бабочка под стеклом или цыплёнок табака, тело в луже собственной крови, вселило в Ивана Ивановича столько сил и уверенности в себе, что он решился посмотреть назад.
Сжавшись в комок, уткнувшись лицом в колени, прижавшись изогнутой спиной к прохладе холодильника, сжимая в руке билет, тихо плакала Ксюша. На столе стыл чай. Майор, не теряя ни секунды, бросился успокаивать девушку. Успокаивал, как умел. У него, чёрт возьми, была дочка примерно Ксюшиного возраста, жена ушла от него давно — не вынесла ежедневного страха потерять любимого человека навсегда, звонков в любое время дня и ночи, вечного безденежья. Она сказала ему, уходя: «Я устала бояться» и вышла замуж за инженера — тихого, спокойного мальчика, который ей в сыновья годился. Дочка, конечно же, осталась на Иване Ивановиче: жене нужно было строить новую семью, личную жизнь…
Никонов гладил Ксюшу по голове, шептал что-то ласково на ушко, в конце концов, поднял на руки и унёс в спальню.
Он заботливо подоткнул одеяло, подтянул его до подбородка, поцеловал Ксю в лоб и вышел из комнаты, деликатно прикрыв за собой дверь.
Только в прихожей, сев на привычную табуретку, майор посмотрел на бумажку, которую он позаимствовал у спящей. Клочок бумаги был входным билетом в модный джаз-клуб — Алка, дочь майора, очень любила туда ходить. Иван Иванович положил билет на трюмо рядом с телефоном. Затем, не спеша, натянув медицинские перчатки, прошествовал в кухню.
Дымом было заполнено всё пространство тесноватого клуба. Ксю приходилось задерживать дыхание и с помощью импровизированного противогаза (платка) продвигаться к сцене на низкий и глубокий звук саксофона…
— Павелецкого, 10.
— Павелецкого, 10.
— Я слышал. Выезжаем! Оставайтесь на месте. Никуда не уходите.
— Ты извини, если что не так…
— Ладно. Сама виновата. Меня Оксаной зовут, а тебя?
— Лёха. Для тебя. Для других — Алексей Владимирович. Чаю хочешь?
— Можно. Он на кухне, в правом верхнем ящике.
— Найду. Оставайся здесь, жди самую гуманную милицию в мире… Наша служба и опасна и трудна…
— А у тебя красивый голос.
— Ты не первая, кто говорит мне об этом: я вообще-то певец. Звезда, не звезда, но по клубам со своим джаз-бэндом зажигаю.
— А я очень люблю джаз. Эллингтон, Миллер с его «Серенадой Солнечной Долины».
— Ну, до Миллера нам ещё далековато… Кстати, чай уже почти готов. Давай к столу.
— Ты же сказал ждать посетителей.
— Этих «посетителей» ждать бесполезно — они всегда приходят без предупреждения. А пока служителей закона поблизости нет, предлагаю пригубить чашу мира.
— Ты знал его?
— Кого? Ты пей лучше — успокоишься.
— Его… Ну…
— Знал. Он был моим лучшим другом. Когда-то…
— Почему когда-то?
— Не подумай ничего. Просто мы не виделись лет десять, с выпускного бала.
— А-а…
— Чёрт, я же его на наш концерт пригласил, а билет отдать не успел… Кто мог подумать, что…
— Понимаю.
— Ты же говорила, что джаз любишь. Пойми, билет пропадает, а билет — деньги, а у меня шесть небритых голодных мужиков, у каждого из которых семеро по лавкам сидят… Придёшь?
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Держи.
Девушка прикоснулась к гладкому, слегка холодноватому глянцу бумажного прямоугольника, и в тот же миг раздался неожиданно громкий звонок в дверь сменившийся вежливым, но настойчивым стуком.
— В общем, встретимся завтра. Завтра и поговорим. Иди, открой.
За дверью оказался мужчина весьма привлекательной наружности. Правильный овал лица, гармоничная конституция тела, врождённая кошачья грация в движениях. Всё в нём было до боли правильно, настолько близко к совершенству, что не вызывало ничего, кроме внутреннего сопротивления, зависти и отвращения. Голосом достойным великого оперного тенора некто представился: «Майор Никонов,» убойный«отдел», и церемонно поцеловал руку ни о чём не подозревающей дамы.
— Очень приятно. Ксюша, — не растерялась дама, и сделала приглашающий жест рукой.
Никонов вошёл, присел на заботливо поставленную в прихожей табуретку и нарочито медленно начал снимать начищенные до блеска кожаные туфли с заострённым носком, в это время Ксюша захлопнула входную дверь и демонстративно ушла на кухню. Расправившись, наконец, с непокорной обувью, следователь отправился на поиски девушки с присущей ему педантичностью, распахивая каждую встречающуюся дверь, коих было три штуки: ванная, туалет и искомая кухня.
Первое, что бросилось в глаза Никонову — распахнутое окно. Он бросился к нему, внутренне опасаясь, что девушка попалась неуравновешенная, и её самоубийство повесят на него. А зарываться в макулатуре и получать нагоняи от начальства майору, ой как не хотелось…
Возглас облегчения вырвался из его лёгких, как только он увидел чистый, не испорченный кровью асфальт. Отсутствие под окном такой портящей пейзаж детали, как распластанное, словно бабочка под стеклом или цыплёнок табака, тело в луже собственной крови, вселило в Ивана Ивановича столько сил и уверенности в себе, что он решился посмотреть назад.
Сжавшись в комок, уткнувшись лицом в колени, прижавшись изогнутой спиной к прохладе холодильника, сжимая в руке билет, тихо плакала Ксюша. На столе стыл чай. Майор, не теряя ни секунды, бросился успокаивать девушку. Успокаивал, как умел. У него, чёрт возьми, была дочка примерно Ксюшиного возраста, жена ушла от него давно — не вынесла ежедневного страха потерять любимого человека навсегда, звонков в любое время дня и ночи, вечного безденежья. Она сказала ему, уходя: «Я устала бояться» и вышла замуж за инженера — тихого, спокойного мальчика, который ей в сыновья годился. Дочка, конечно же, осталась на Иване Ивановиче: жене нужно было строить новую семью, личную жизнь…
Никонов гладил Ксюшу по голове, шептал что-то ласково на ушко, в конце концов, поднял на руки и унёс в спальню.
Он заботливо подоткнул одеяло, подтянул его до подбородка, поцеловал Ксю в лоб и вышел из комнаты, деликатно прикрыв за собой дверь.
Только в прихожей, сев на привычную табуретку, майор посмотрел на бумажку, которую он позаимствовал у спящей. Клочок бумаги был входным билетом в модный джаз-клуб — Алка, дочь майора, очень любила туда ходить. Иван Иванович положил билет на трюмо рядом с телефоном. Затем, не спеша, натянув медицинские перчатки, прошествовал в кухню.
Дымом было заполнено всё пространство тесноватого клуба. Ксю приходилось задерживать дыхание и с помощью импровизированного противогаза (платка) продвигаться к сцене на низкий и глубокий звук саксофона…
Страница 4 из 21
