Книга написана в течении одного года. За это время случилось многое. Жизнь кардинальным образом изменилась. Произошло столько событий, что если всех их описать, то выйдет очередная книга. В разное время бывали разные ситуации, тени которых отразились на этом произведении. Именно поэтому книга получилась такой неоднозначной, но затрагивающей важные остро-социальные темы, происходящие в жизни человечества и ставящие свои вопросы, ответы на которые читатель найдёт в этой книге.
81 мин, 21 сек 8929
Автор, в начале, писал сам для себя, пытаясь увидеть вектор развития в данном направлении. В итоге понял, что данная тема не свойственна его таланту, в виду малого развития и неспособности выйти на новый уровень книгосочинительства и дальнейшие изыскания подобного творчества не увидят свет. Поэтому, автор надеется, что читатель поймёт и поддержит данное соображение и приложит максимум усилий, для воплощения сего замысла в жизнь.
Исходя из вышеперечисленного, оценки вида: фигня, отстой, говно и прочие эпитеты от глубоко-духовно-развитого читателя, автору очень важны и необходимы, как стакан разбавленного уксуса перед молитвой. Так что, не уважаемые каннибалы, клерикалы, жыды, попы, цырковные мощееды и прочие легионы хрюсионских багахульников — перехрюстившись по три раза и ёбнув пол литра вдребезги, для храбрости, с опаской выражайте своё феерическое «Фу». Оценки нормальной части общества в виде многочисленных военов еХд и сочувствующих движу, автор и так знает. Но будет только счастлив, если они помогут автору избежать появления новых произведений. И помни читатель, если ты молчишь, то значит содействуешь проявлению бухого ангелка в воспалённом мозгу автора. А это чревато новыми книгами.
«Человек человеку — волк.»
Но волчья стая опасна для каждой овцы!
љ Buchoy Angelok
Сонное время. Оно тянулось час за часом, издавая гулкие звуки в пустой мало освещённой комнате вечного поиска мыслей. Как только скользчайшая мысль проникала в подсознание, она мгновенно преобразовывалась в исчезающий образ, вовлекающий сиюсекундное написание увиденного на старой, нетленной бумаге.
Сковывающее бремя. Оно заставляло вечность, посылать импульсы в безмятежное подсознание. То, в свою очередь, замещало мысли в сознании, убеждая в необходимости выполнять обыденное снова и снова.
Тихая обыденность. Она давала понять, что ярким краскам и играющей фантазии не найдется места в этом гулком месте. Всюду играет в свои мрачные игры одно лишь холодное воображение.
Непредсказуемая обстановка. Невозможно было предугадать, что произойдет в следующее мгновение. Кто или что окажется рядом. Какие последствия приобретут те или иные действия и поступки.
Пролог
У одиноко стоящей избы, что поодаль от реки забвения, сидел некто. О нем ничего не было известно. Как он здесь оказался, каким ветром его сюда занесло, кто его знает… Сидел он на камне и что-то записывал на потрёпанных временем листах бумаги, постоянно отрываясь от своего дела на некоторое мгновение, думая о чем-то. Или это камень сидел на нем, и молчал, погрузившись в вековые раздумья о вечности бытия.
Не было ни времени суток, ни порядка перемены погоды. Но каждый раз он выходил из избы, садился на одинокий камень и наносил чернила на бумагу. То, как он вырисовывал буквы, поражало скудное воображение здешних цырковных гадов, которые бывали у одинокого камня, чтобы насладиться мыслью его…
… И загоралась бумага под чернилами его. И скрипела ржавая сталь при касании о старую бумагу. И сбегались на скрип тот гады цырковные. И просили они его. И умоляли воцырковленно. И падали на немощные колени перед ним. И было жаль цырковных гадов ему. И гладил он по гривам их. И кидал он гадкую пригадкую еду. И мигом подбирали гады угощение. И целовали его ноги. И зажигали они свечи цырковные. И освещали письмена его. И начинал писать он.
Шёл двадцать пятый день декабря. Время зимнее, лютое. Именно в этот день гады цырковные пробуждались от равноапостольного бодуна, издавая сонный вопль на всю незыблемую округу. Даже слепые птицы, которые издавна считались злейшими врагами цыркви, не смели в этот день самовольно обгаживать ненавистный трупный сарай, с гниющим мертвецом надетым на купольный кол. Прекрасные снежинки, грациозно вращаясь в завораживающем танце, при касании о цырковные владения, сею же секунду превращались в безликую слякоть, которая липкими каплями падала на воцырковленную территорию.
Трупный сарай, по какому-то дикому недоразумению именуемый «домом божьим» либо злачным словом«цырковь», видимо для сокрытия своих нечестивых делишек, в этот день кишил гадами цырковными и испускал зловонный смрад цырковных свечей.
Поодаль, у одиноко стоящей избы, гулял ветер. Его огромные ладони вонзались в пустоту, заставляя содрогаться всех здешних обитателей. Ветер любил шутки, но шутки не любили его. С их помощью, ветер заставлял слепых птиц слетаться над цырковью. И в этот день, все повторилось вновь.
Птицы кубарем летели к трупному сараю, всеми силами сопротивляясь могучему шутнику. Ветер знал, что птиц отпугивает свечной смрад, особенно сильно испускаемый в этот странный день. Левой рукой он отгонял смрад в пустоту, а правой направлял слепых птиц на то несуразное место, которое как гриб появилось из ниоткуда, препятствуя свободному странствию вольного ветра.
Исходя из вышеперечисленного, оценки вида: фигня, отстой, говно и прочие эпитеты от глубоко-духовно-развитого читателя, автору очень важны и необходимы, как стакан разбавленного уксуса перед молитвой. Так что, не уважаемые каннибалы, клерикалы, жыды, попы, цырковные мощееды и прочие легионы хрюсионских багахульников — перехрюстившись по три раза и ёбнув пол литра вдребезги, для храбрости, с опаской выражайте своё феерическое «Фу». Оценки нормальной части общества в виде многочисленных военов еХд и сочувствующих движу, автор и так знает. Но будет только счастлив, если они помогут автору избежать появления новых произведений. И помни читатель, если ты молчишь, то значит содействуешь проявлению бухого ангелка в воспалённом мозгу автора. А это чревато новыми книгами.
«Человек человеку — волк.»
Но волчья стая опасна для каждой овцы!
љ Buchoy Angelok
Сонное время. Оно тянулось час за часом, издавая гулкие звуки в пустой мало освещённой комнате вечного поиска мыслей. Как только скользчайшая мысль проникала в подсознание, она мгновенно преобразовывалась в исчезающий образ, вовлекающий сиюсекундное написание увиденного на старой, нетленной бумаге.
Сковывающее бремя. Оно заставляло вечность, посылать импульсы в безмятежное подсознание. То, в свою очередь, замещало мысли в сознании, убеждая в необходимости выполнять обыденное снова и снова.
Тихая обыденность. Она давала понять, что ярким краскам и играющей фантазии не найдется места в этом гулком месте. Всюду играет в свои мрачные игры одно лишь холодное воображение.
Непредсказуемая обстановка. Невозможно было предугадать, что произойдет в следующее мгновение. Кто или что окажется рядом. Какие последствия приобретут те или иные действия и поступки.
Пролог
У одиноко стоящей избы, что поодаль от реки забвения, сидел некто. О нем ничего не было известно. Как он здесь оказался, каким ветром его сюда занесло, кто его знает… Сидел он на камне и что-то записывал на потрёпанных временем листах бумаги, постоянно отрываясь от своего дела на некоторое мгновение, думая о чем-то. Или это камень сидел на нем, и молчал, погрузившись в вековые раздумья о вечности бытия.
Не было ни времени суток, ни порядка перемены погоды. Но каждый раз он выходил из избы, садился на одинокий камень и наносил чернила на бумагу. То, как он вырисовывал буквы, поражало скудное воображение здешних цырковных гадов, которые бывали у одинокого камня, чтобы насладиться мыслью его…
… И загоралась бумага под чернилами его. И скрипела ржавая сталь при касании о старую бумагу. И сбегались на скрип тот гады цырковные. И просили они его. И умоляли воцырковленно. И падали на немощные колени перед ним. И было жаль цырковных гадов ему. И гладил он по гривам их. И кидал он гадкую пригадкую еду. И мигом подбирали гады угощение. И целовали его ноги. И зажигали они свечи цырковные. И освещали письмена его. И начинал писать он.
Шёл двадцать пятый день декабря. Время зимнее, лютое. Именно в этот день гады цырковные пробуждались от равноапостольного бодуна, издавая сонный вопль на всю незыблемую округу. Даже слепые птицы, которые издавна считались злейшими врагами цыркви, не смели в этот день самовольно обгаживать ненавистный трупный сарай, с гниющим мертвецом надетым на купольный кол. Прекрасные снежинки, грациозно вращаясь в завораживающем танце, при касании о цырковные владения, сею же секунду превращались в безликую слякоть, которая липкими каплями падала на воцырковленную территорию.
Трупный сарай, по какому-то дикому недоразумению именуемый «домом божьим» либо злачным словом«цырковь», видимо для сокрытия своих нечестивых делишек, в этот день кишил гадами цырковными и испускал зловонный смрад цырковных свечей.
Поодаль, у одиноко стоящей избы, гулял ветер. Его огромные ладони вонзались в пустоту, заставляя содрогаться всех здешних обитателей. Ветер любил шутки, но шутки не любили его. С их помощью, ветер заставлял слепых птиц слетаться над цырковью. И в этот день, все повторилось вновь.
Птицы кубарем летели к трупному сараю, всеми силами сопротивляясь могучему шутнику. Ветер знал, что птиц отпугивает свечной смрад, особенно сильно испускаемый в этот странный день. Левой рукой он отгонял смрад в пустоту, а правой направлял слепых птиц на то несуразное место, которое как гриб появилось из ниоткуда, препятствуя свободному странствию вольного ветра.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 24
