Nicht schiessen

— Нет, — просто отвечает он и тянется к лежащему на столе портсигару. Комната постепенно приобретает очертания, и мальчик распахивает глаза в удивлении: стена ее от пола до потолка оказывается уставлена книгами. — Их всех бы расстреляли. Меня, впрочем, тоже, но это к делу не относится.

— Но это же, — шепчет мальчик, изо всех сил борясь с подкатившей дурнотой, — несправедливо.

— Жизнь вообще несправедлива, — меланхолично пожимает плечами профессор и затягивается сигаретой. Кончик вспыхивает снопом искр, освещает некрасивое лицо красным. — Я обещал пастору Альбусу. Он просил меня спасти именно вас, уж не знаю, за какие такие заслуги.

— Вы же убили его! — кажется, его сейчас вырвет, и он кричит из последних сил, но получается тихо и неубедительно. — Я сам видел.

«Это вас нужно было расстрелять, — едва не срывается с языка. — Это вы должны были гнить вместе с нами там, в Лагере, с вашим-то носом». В последний момент его просто выворачивает прямо на подушку, и уже через минуту накатывает облегчение. Не сказал. Война лучше многих учителей, пан Петшак. Война учит думать прежде, чем говорить.

— И об этом попросил. — Столбик пепла осыпается прямо на пол, но профессор, кажется, не замечает. — Вы же видели его руку. Хотели, чтобы он прожил подольше, а умер от болевого шока на столе?

Нет ответа. Только горечь во рту. И на душе — на душе горечь.

— Рубеус, — негромко зовет профессор, и в комнату входит, стукаясь головой об потолок, настоящий великан — косматый и бородатый, словно в сказке про волшебные бобы.

«Наверное, я умер», — думает мальчик и успокаивается.

— Рубеус, — повторяет профессор и говорит по-польски: — Помоги нашему гостю. Знакомьтесь, это, если можно так выразиться, избранный. Надеюсь, он будет первым, но не единственным. Кстати, а как вас зовут? Не по номеру же к вам обращаться, в самом деле.

Выговорить фамилию отца было совершенно невозможно. Сразу вспоминались подвал, Крыса и Хайнрих. Впрочем, может, это и к лучшему — забыть это и не ворошить прошлое. Не трогать — так меньше болит.

Профессор смотрит внимательно.

И мальчик рассказывает все.

Даже про список.

Гарри Поттер останавливается перед одним из множества латунных камней, вмонтированных в брусчатку мостовой.

Имя.

Дата рождения.

Дата депортации.

Дата и место убийства.

Изможденный мальчик из прошлого долго смотрит на него, подслеповато щурится, а потом поднимает руку. Узнал.

У него зеленые глаза, обкусанные губы. Еще должны быть очки, но их забрали сразу по прибытии: вместе с отцовской курткой и маминым полосатым шарфом. Очки стали музейным экспонатом, они переплелись с тысячами таких же, чтобы напоминать о прошлом.

Мальчик строго кивает головой и истаивает в воздухе.

Гарри теперь один-из-тех-кто-выжил.

Безымянный мальчик навсегда остается в стенах Лагеря.

Всемирно известного профессора расстреливают при организации массового побега заключенных из Пенемюнде.

Иногда на латунной табличке вместо даты смерти можно увидеть «освобожден из Дахау в мае 1945».

А иногда последнюю строчку можно написать самому. И Гарри пишет, зачеркнув дату смерти: «Сбежал в Бельгию».

Выбрал новое имя. Эмигрировал. Вернулся, чтобы вспомнить.

Чтобы не забывать.

Иногда на день рождения Гарри Поттер получает бесценные подарки.

Первый — с очень большим опозданием — приходит в конце сентября. Простой белый конверт, в котором только небольшая заметка о казни фрау Шварц.

Накануне девятнадцатилетия — вырезку из раздела криминальных новостей Лодзи. В подвале дома найден неопознанный мужчина, объеденный крысами.

В двадцать два — копию досье некоего Хайнриха Миллера. Дата рождения. Дата смерти.

В двадцать четыре он возвращается в Краков и с трудом разыскивает Рубеуса. И выкладывает перед ним три конверта без обратного адреса.

— Так ета, — отвечает добродушный великан. — Я-то здесь при чем?

— Никто больше не знал, — тихо говорит Гарри. Предплечье с вытатуированным на нем номером словно обжигает огнем.

Они молчат.

— Профессор тут тебе кое-какой конверт оставил, значится, — лукаво смотрит на него Рубеус.

— А почему не передал раньше, тогда, с документами? И позже, когда я уезжал?

— Он сказал, только если ты сам спросишь. При, значится, личной встрече.

В конверте обнаруживается сложенный вчетверо лист бумаги. Четыре ровные строчки с адресом в Аргентине. Убористый, четкий почерк.

— Какой я осел, — шепчет Гарри.

Хагрид смеется.

Что можно сказать человеку, который спас тебе жизнь?

Что нужно сделать при личной встрече?

Дверь распахнута настежь. Письма, которые он слал, возвращались обратно без ответа.

Ждут ли тебя здесь, Гарри Поттер?

Он входит в дом и замирает: на журнальном столике лежит вчерашняя газета, придавленная очками. Сквозняк пытается потревожить ее, треплет тонкую бумагу. На первой полосе фото Доктора.

Гарри берет со стола очки и замирает.

Невозможно. Невероятно.

Эту погнутую, скрученную проволокой оправу он узнал бы из сотен похожих.

Дверь едва слышно скрипит, и он оборачивается на звук.