Фандом: Гарри Поттер. Ты как-то рассказывала мне о Боге. Ты говорила, что он у магглов, как у нас Мерлин. И что он находится на небесах, а всех грешников отправляет в ад на вечные муки.
29 мин, 26 сек 7492
Но ты уже лежала лицом вниз, в луже своей (его?) крови, а я, вошедший в раж, заканчивал его четвертовать.
Они говорят мне, что все бессмысленно.
Что я только зря трачу время.
Они говорят: «мистер Малфой, мы ничем не можем ей помочь. Вы зря тратите деньги. Вам нужно спать и нормально питаться. Мистер Малфой, Вы слышите?»
Пошли к черту. К черту, к черту, к черту. Мне плевать на галлеоны, мне плевать на то, что вы ничерта не знаете. Вы должны это исправить. Вы же, блять, маги! Нахрена владеть волшебством, если не умеете им пользоваться? Чему вас учили в школе колдомедиков?
Они говорят, что в твоем случае они бессильны.
Представляешь, Грейнджер, в твоем случае лучшие маги мира бессильны.
Ты даже умереть по-простому не могла. Даже в своей чертовой смерти ты оставила загадку.
Они говорят: «мистер Малфой, Вам нужно высыпаться. Вы так в гроб себя загоните».
Они говорят: «мистер Малфой, ей уже ничем не помочь. Мы можем держать ее на поддерживающих чарах не больше года, потом и они будут бессильны».
Я думаю, что они тупицы.
Они нихрена не учились в школе, поэтому ничего не могут.
А вот ты бы смогла.
Ты бы решила эту проблему. Поставила бы саму себя на ноги.
Ты бы перерыла все библиотеки мира, перечитала бы все талмуды по колдомедицине, изобрела бы революционный способ лечения и выжила.
Если бы захотела.
Так ведь, Грейнджер?
«А, может, я не хочу», — снова слышу твой сдавленный шепот, и он сводит меня с ума.
Зарываюсь одной рукой в свои волосы, второй беру твою ледяную руку.
— Грейнджер, Грейнджер, — шепчу тебе, — Грейнджер. Возвращайся. Я же здесь один совсем. Ты же обещала, что не оставишь меня. Ты же обещала, что будешь до конца жизни меня ненавидеть.
Ты молчишь.
Ты тоньше и прозрачнее с каждым днем.
Твоя кожа холодная, еще холоднее, чем тогда, когда ты почти умирала от потери крови и ебучего Нотта. Еще холоднее, чем у моей матери, когда та уснула и больше не проснулась. Еще холоднее, чем у меня самого, сидящего у твоей постели последние три месяца.
Твои волосы, наконец, стали прямыми и почти не путаются (как оказалось, тебе нужно было впасть в кому, чтобы они перестали выглядеть так, словно тебя приложило током), когда я пытаюсь их расчесать. Но, все равно, мне не хватает терпения, поэтому младшая Уизли, которая уже месяц как Поттер, приходит раз в день и заканчивает это за меня.
Мы не разговариваем.
Мы просто сидим после того, как она закончит чесать твои волосы, и смотрим на тебя. Не знаю, о чем она думает, но, перед тем как уйти, обязательно кладет руку мне на плечо и смотрит таким печально-сочувствующим взглядом, за который я хочу ее треснуть.
Мне кажется, они уже смирились с тем, что я круглосуточно сижу у тебя в палате.
Не то чтобы я очень этого хочу, но ты же помнишь, я тебе должен. И делать мне, откровенно говоря, нечего.
Мэнор, после того, как уничтожил Пожирателей, утратил свою магическую силу. И, раз уж я не погиб, как планировалось, он забрал твою магию себе (когда я ввел тебя в род, он признал в тебе Малфой и перестал пытаться уничтожить, но решил, что твоя жизнь будет достаточной платой за его помощь, раз уж мне не повезло откинуться раньше). И теперь замок медленно разрушается — там все покрыто несмываемым слоем пыли, по стенам идут трещины, а с потолков валится лепнина и уже три камина полностью заблокированы чадом и гарью.
— Когда мы отсюда выберемся, — ты шепчешь мне все эти слова прямо посреди боя, в какой-то из бесчисленных ниш Малфой-мэнора, — ты купишь мне новую толстовку, хорек.
Я не слушаю. Я слышу, что ты говоришь, но не слушаю. Потому что у тебя до одури обжигающий шепот. Потому что твое дыхание прямо под моим подбородком, и я не могу не ощущать, как мурашки ползут вниз, от мочки уха и до кончиков пальцев ног.
Я, чертов извращенец, в самый разгар сражения с пятью жесточайшими Пожирателями жалею о том, что мы ни разу не занялись сексом ни в одной из ниш.
(Если этот твой Бог и правда существует, Грейнджер, то меня непременно ждет возмездие, по отвратительности и мерзости равное моим скабрезным мыслям.)
Ты же не думала о нас в том ключе, Грейнджер?
Скажи мне, что не думала. Поклянись мне, что не допускала ни одной крамольной мыслишки о том, чтобы когда-нибудь, «когда все это закончится, Малфой», бросить к ебене фене весь этот тухлый магический мир и свалить. Свалить настолько далеко, чтобы не нашли.
Чтобы ни мои редкие волосы, ни твои шрамы больше не имели значения.
(Потому что кровь уже давно не имеет значения, Грейнджер.)
Чтобы зарыться в какую-нибудь абсолютную глушь, где из живого — только дикая фауна, а из мертвого — похороненные воспоминания, и построить там дом. С белым забором и зеленым газоном, как делают магглы. Как ты, скорее всего, мечтала, глядя на меня своим задумчиво-блаженным-пост-сексуальным взглядом.
Скажи, что ты не думала об этом, потому что тогда и я тоже. Тоже — не мечтал.
Тоже — не думал о паре или тройке большезубых зазнаек с моей фамилией.
Ты лицемерка, Грейнджер.
Они говорят мне, что все бессмысленно.
Что я только зря трачу время.
Они говорят: «мистер Малфой, мы ничем не можем ей помочь. Вы зря тратите деньги. Вам нужно спать и нормально питаться. Мистер Малфой, Вы слышите?»
Пошли к черту. К черту, к черту, к черту. Мне плевать на галлеоны, мне плевать на то, что вы ничерта не знаете. Вы должны это исправить. Вы же, блять, маги! Нахрена владеть волшебством, если не умеете им пользоваться? Чему вас учили в школе колдомедиков?
Они говорят, что в твоем случае они бессильны.
Представляешь, Грейнджер, в твоем случае лучшие маги мира бессильны.
Ты даже умереть по-простому не могла. Даже в своей чертовой смерти ты оставила загадку.
Они говорят: «мистер Малфой, Вам нужно высыпаться. Вы так в гроб себя загоните».
Они говорят: «мистер Малфой, ей уже ничем не помочь. Мы можем держать ее на поддерживающих чарах не больше года, потом и они будут бессильны».
Я думаю, что они тупицы.
Они нихрена не учились в школе, поэтому ничего не могут.
А вот ты бы смогла.
Ты бы решила эту проблему. Поставила бы саму себя на ноги.
Ты бы перерыла все библиотеки мира, перечитала бы все талмуды по колдомедицине, изобрела бы революционный способ лечения и выжила.
Если бы захотела.
Так ведь, Грейнджер?
«А, может, я не хочу», — снова слышу твой сдавленный шепот, и он сводит меня с ума.
Зарываюсь одной рукой в свои волосы, второй беру твою ледяную руку.
— Грейнджер, Грейнджер, — шепчу тебе, — Грейнджер. Возвращайся. Я же здесь один совсем. Ты же обещала, что не оставишь меня. Ты же обещала, что будешь до конца жизни меня ненавидеть.
Ты молчишь.
Ты тоньше и прозрачнее с каждым днем.
Твоя кожа холодная, еще холоднее, чем тогда, когда ты почти умирала от потери крови и ебучего Нотта. Еще холоднее, чем у моей матери, когда та уснула и больше не проснулась. Еще холоднее, чем у меня самого, сидящего у твоей постели последние три месяца.
Твои волосы, наконец, стали прямыми и почти не путаются (как оказалось, тебе нужно было впасть в кому, чтобы они перестали выглядеть так, словно тебя приложило током), когда я пытаюсь их расчесать. Но, все равно, мне не хватает терпения, поэтому младшая Уизли, которая уже месяц как Поттер, приходит раз в день и заканчивает это за меня.
Мы не разговариваем.
Мы просто сидим после того, как она закончит чесать твои волосы, и смотрим на тебя. Не знаю, о чем она думает, но, перед тем как уйти, обязательно кладет руку мне на плечо и смотрит таким печально-сочувствующим взглядом, за который я хочу ее треснуть.
Мне кажется, они уже смирились с тем, что я круглосуточно сижу у тебя в палате.
Не то чтобы я очень этого хочу, но ты же помнишь, я тебе должен. И делать мне, откровенно говоря, нечего.
Мэнор, после того, как уничтожил Пожирателей, утратил свою магическую силу. И, раз уж я не погиб, как планировалось, он забрал твою магию себе (когда я ввел тебя в род, он признал в тебе Малфой и перестал пытаться уничтожить, но решил, что твоя жизнь будет достаточной платой за его помощь, раз уж мне не повезло откинуться раньше). И теперь замок медленно разрушается — там все покрыто несмываемым слоем пыли, по стенам идут трещины, а с потолков валится лепнина и уже три камина полностью заблокированы чадом и гарью.
— Когда мы отсюда выберемся, — ты шепчешь мне все эти слова прямо посреди боя, в какой-то из бесчисленных ниш Малфой-мэнора, — ты купишь мне новую толстовку, хорек.
Я не слушаю. Я слышу, что ты говоришь, но не слушаю. Потому что у тебя до одури обжигающий шепот. Потому что твое дыхание прямо под моим подбородком, и я не могу не ощущать, как мурашки ползут вниз, от мочки уха и до кончиков пальцев ног.
Я, чертов извращенец, в самый разгар сражения с пятью жесточайшими Пожирателями жалею о том, что мы ни разу не занялись сексом ни в одной из ниш.
(Если этот твой Бог и правда существует, Грейнджер, то меня непременно ждет возмездие, по отвратительности и мерзости равное моим скабрезным мыслям.)
Ты же не думала о нас в том ключе, Грейнджер?
Скажи мне, что не думала. Поклянись мне, что не допускала ни одной крамольной мыслишки о том, чтобы когда-нибудь, «когда все это закончится, Малфой», бросить к ебене фене весь этот тухлый магический мир и свалить. Свалить настолько далеко, чтобы не нашли.
Чтобы ни мои редкие волосы, ни твои шрамы больше не имели значения.
(Потому что кровь уже давно не имеет значения, Грейнджер.)
Чтобы зарыться в какую-нибудь абсолютную глушь, где из живого — только дикая фауна, а из мертвого — похороненные воспоминания, и построить там дом. С белым забором и зеленым газоном, как делают магглы. Как ты, скорее всего, мечтала, глядя на меня своим задумчиво-блаженным-пост-сексуальным взглядом.
Скажи, что ты не думала об этом, потому что тогда и я тоже. Тоже — не мечтал.
Тоже — не думал о паре или тройке большезубых зазнаек с моей фамилией.
Ты лицемерка, Грейнджер.
Страница 7 из 8
