Ночь не поет песен

Сэймэй не произнес ни звука; отвел глаза, словно избегая ответного взгляда, и пальцы его, непривычно холодные, едва заметно дрожали — будь проклята его несдержанность! Сай подался вперед, готовясь извиниться, но рука Сэймэя легла ему на шею, а губы обожгло жаром. Его целовали с отчаянной, порывистой нежностью, столь искренней, что от нее наворачивались слезы — что он там говорил об осенних дождях? Пальцы, ласкающие его затылок и мягко тянущие за волосы, горячий язык, разомкнувший ему уста, сбившееся, неровное дыхание, собственный полустон-полувскрик, когда Сэймэй вдруг опрокинул его спиной на футон и вновь, не дав вздохнуть, припал к его губам, как страдающий от тяжкой болезни с надеждой припадает к чаше с целебным отваром, — все смешалось единым водоворотом, в чьих горьких водах не жаль было бы утонуть, да и что та горечь?

— Даже если прощаться… прощаться больно, я хочу, чтобы вы улыбались, — хриплым шепотом произнес Сай.

И, не дожидаясь ответа, сам потянулся к нему.

Лицо спящего Сэймэя было безмятежным и спокойным, как озерная гладь в отсутствие ветра; Сай, боявшийся разбудить его неосторожным прикосновением, думал, как вскоре проникнут в дом лучи забрезжившего рассвета, а сухие горящие губы болели, храня драгоценные воспоминания о том, чему, верно, уже не дано повториться.

— Доброй дороги, Сэймэй. Я всегда буду вас ждать, — пообещал Сай перед тем, как выскользнуть на предательски заскрипевшие доски энгавы.

Холодная ночь с готовностью приняла его в свои объятия; на востоке ярко заалело небо, освещая раскинувшуюся под ногами дорогу, убегающую к далекому горизонту затухающих звезд.