Новая Голгофа

— Нет!

Она схватила меня за руку. С таким же успехом это могла сделать ледяная скульптура — ощущения те же.

— Я… должна рассказать… он выгнал меня, сказал… шлюха… выметайся из моего дома! Мой папа… он просто не понял. И я тоже.

— Маша, всё хорошо.

— Я не… папа не понимал — и я тоже… но ты — должен, — в этот момент она заглянула мне в глаза.

Меня охватило дурное предчувствие.

— Я не шлюха… я никогда не была с мужчиной… девственница.

— Ты… кто ты!? — только и смог пробормотать я, прежде чем она умерла.

Мысли путались: ребёнок — ночь — девственница — миллениум — рождество — холод… этот мир крошится на части… или мне это только кажется?

Я, вроде, сидел в прострации довольно долго, прежде чем меня окликнул Максим.

— Эй… эээ… Андрей, мне кажется, что ты должен взглянуть, — фельдшер за моей спиной был в замешательстве.

— Чего там? — не оборачиваясь, я поднял с земли грязную тряпку и набросил её на посеревшее лицо несчастной роженицы.

— Ты должен взглянуть на младенца, — голос фельдшера дрожал.

— С ним что-то странное.

Я обернулся. Максим уже успел замотать ребёнка в тряпки, и теперь младенец напоминал мерзкий извивающийся свёрток… или, возможно, большую личинку.

— Он не плачет?

— Как видишь, — Максим шагнул вперёд и протянул младенца мне.

— Да ты на лицо его посмотри!

Я посмотрел.

На первый взгляд это было вполне обычное личико новорождённого — круглое, красное и по-своему чудесное. Но потом я заметил странности. Дефекты, несоответствия — можно назвать как угодно. Словно гнильца на яблоке, которое хочешь съесть.

Зубы впечатляли больше всего. У него были вполне крепкие зубы — довольно острые на вид треугольники — как у пилы. Меня посетила чудовищная мысль, что, если бы его мать умерла преждевременно, этот ребёнок вполне мог бы выгрызть себе путь наружу самостоятельно… Но самыми странными были его глаза. Разного цвета — зелёного и бледно-фиолетового, они смотрели на меня вполне чётко! И за ширмой этих жутких глаз мне чудилась древность. Что значит младенческое лицо, если ты видишь древнюю злобу в чужих глазах?

Я стряхнул оцепенение с большим трудом.

— А ещё у него сросшиеся пальцы на ногах… Андрюха… что это? — Максим говорил шепотом. Словно боялся, как бы младенец его не услышал… — Я не знаю. Никогда такого не видел, — голос мой дрогнул.

— Это не простой младенец, да?

— Не знаю! Возьми его — подержи!

Максим отстранился от меня, словно от зачумленного. Перекрестился.

— Я не буду. Сам держи! Мне не нравится, как он на меня смотрит!

— Не мели чушь, это всего лишь младенец, — я сам не верил в то, что говорил.

Максим нахмурился и, после недолгой паузы, заговорил:

— Андрей, ты можешь считать меня необразованным полудурком… если хочешь — считай, не обижусь. Но только не надо мне тут заливать, что это обычный младенец! Он — нечто злое. Боже, да я даже сейчас чувствую, как он копается в моих мозгах!

Максим напоминал некоего безумного пророка — с руками по локоть в крови, в белом одеянии, с безуминкой в глазах.

— Что она сказала тебе? — Максим вдруг бросил взгляд на остывающее тело Маши.

— Она сказала… сказала, что никогда не была с мужчиной.

Максим ошалевшими глазами уставился на меня.

— Да, — я кивнул.

— А это значит… — Антихрист.

Слово, которое раньше вызывало у меня лишь улыбку, теперь резануло слух своим истинным смыслом. Мы действительно вляпались в нечто серьёзное… Ребёнок зашевелился, но не издал ни звука. Мне вдруг стало противно держать его — я словно сжимал в руках огромного опарыша. От тела младенца исходил омерзительный, ни на что не похожий запах — он выводил меня из себя. Ужас нарастал, подобно приливной волне в закрытой гавани.

Максим заговорил — с пафосом, чеканя каждое слово:

— Соедини всё, что видел и слышал, и ты поймёшь, что мы должны с ним сделать.

— Словно посланцы царя Ирода, да? Убить его?

Он улыбнулся:

— Да. У Ирода не получилось уничтожить мессию света, а у нас… может быть… получится уничтожить посланца тьмы!

Максим опустил глаза, а я невольно проследил его взгляд. Угли. Он смотрел на догорающий костёр.

Потом фельдшер встрепенулся:

— Сожжём его!

— А на станции что скажем?

Максим замотал головой:

— Ложный вызов! Да никто и вопросов-то никаких не задаст!

Шаг к костру. Ещё один.

Вдруг младенец у меня в руках зашевелился и… заплакал.

Меня словно током ударило. На секунду мне показалось, что всё это бред, что я сплю — просто задремал в машине, под религиозное бормотание моего фельдшера… — Бросай его прямо на угли.

— Нет. Не буду! — я остановился, меня била дрожь.

— Я давал клятву. Гиппократа! И ты тоже! Мы не можем убить его — это вообще какой-то бред! А что если мы ошибаемся?

— Ни хрена мы не ошибаемся! — Максим взвился от распирающего его гнева.

— Мы сожжем это дьявольское отродье! Давай его сюда!

Максим уже взял ребёнка к себе, когда нас прервали.