Нуар

— А я и не боюсь, — вызывающе огрызнулся Феликс, пытаясь нарочитой резкостью скрыть свое совершенно непонятное смущение. — Раздеваться не будем. И учти: если полезешь ко мне, тут же слетишь с дивана.

— Ладно, — Стефан опять рассмеялся. — Спокойной ночи, Феликс.

— Спокойной, — Феликс выключил свет, не слишком аккуратно перебрался через лежащего с краю Стефана, повернулся к нему спиной и закрыл глаза. Некоторое время он лежал в напряжении, ожидая от Стефана каких-нибудь коварных поползновений. Но тот не шевелился и даже, казалось, не дышал. Постепенно Феликс успокоился, расслабился и, наконец, погрузился в сон. Сон был странный и пугающе отчетливый. Феликсу снилось, будто он превратился в статую одного из сыновей Лаокоона в знаменитой эллинистической скульптурной группе — того, который еще борется, снимая с ноги кольца змей. Лиц двух других участников композиции он не видел и не мог сказать, был ли полузадушенный, теряющий последние силы юноша Тадзьо. Странно: Феликс тысячу раз видел эту скульптуру, но никогда не задумывался над ее смыслом. Для него это было лишь выхваченное из жизни мгновение, окаменевшее и ставшее вечностью. Но сейчас, во сне, он собственным, полностью обнаженным телом ощущал все то, что чувствовал мифический юноша-троянец, обвитый смертельными кольцами морского чудовища. Холодное, чешуйчатое, скользкое тело змея душило его за шею, сдавливало грудь, сковывало руки и оплеталось вокруг ног. Феликс изо всех сил вырывался из этих живых пут, слабея с каждой минутой и понимая, что сейчас умрет. Вдруг чудовище повернуло к нему свою голову, и Феликс вскрикнул: у монстра было лицо Стефана! Бледное до синевы, с огромными мерцающими глазами, оно загадочно улыбалось.

— Не бойся меня, Феликс, — раздался у самого его уха тихий свистящий шепот. — Знай, что даже чудовища способны любить…

Пораженный Феликс замер в стальных объятиях змея, и вдруг почувствовал, что их хватка немного ослабла. Теперь упругие кольца быстро и ритмично скользили вверх и вниз по его телу, вызывая небывалые, фантастические, упоительные ощущения. Вскоре, охваченный этими ощущениями, Феликс уже исступленно и сладострастно извивался, стараясь привести в соприкосновение с прохладной змеиной кожей как можно большую поверхность своего пылающего тела.

— Ну, как, Феликс, тебе хорошо? — шептал змей голосом Стефана. — Ты ведь хочешь этого? — Да… — задыхаясь, простонал Феликс. — Да, черт подери, сделай это со мной!

И в следующий миг небывалой силы оргазм сотряс все его тело, забрызгав похожей на клочья белой морской пены спермой его самого и склонившееся над ним андрогинное лицо…

Когда Феликс проснулся, в его ушах все еще звенел смех Стефана. Тускловатый дневной свет вливался в окна-розетки. На небе собирались тучи: наверняка вчерашний ливень еще будет продолжаться. Во всем теле Феликс ощущал противную слабость, голова кружилась, его мутило, словно после жуткой попойки. Не понимая, что с ним такое, он с трудом поднялся на ноги и подошел к этюднику. Стефан насмешливо улыбался ему с холста. Припомнив свой нынешний сон, Феликс густо покраснел. Стефан…

Кстати, где он?

Феликс несколько раз окликнул своего гостя, но ответа не получил. Стефан испарился, словно его и не было. «Надо бы запереть за ним дверь» — подумал Феликс.

Но дверь оказалась уже заперта. И, что интересно, заперта изнутри.

Студия Феликса находилась в старой части города, на последнем этаже древнего здания, сложенного из потемневших от времени, но когда-то белоснежных каменных блоков. Пятый этаж — казалось бы, не высоко, но в старом Кракове все строения, не считая костелов с их готическими башенками-колокольнями, не отличались высотой. Кроме того, дом, в котором располагалось дизайнерское агентство, был построен на вершине холма, и поэтому Феликс каждый раз, когда выглядывал в окно и видел внизу черепичные крыши и остроконечные башенки, увенчанные старомодными флюгерами и громоотводами, чувствовал себя так, словно находится где-то на высоте птичьего полета и у ног его лежит весь Краков. Это ощущение ему нравилось. Он любил это маленькое сказочное царство, этот романтический уголок средневековья, который открывался ему как на ладони.

В то утро, когда он проснулся (а вернее сказать: очнулся!) в своей студии в столь странном состоянии, он подошел к окну, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей и необъяснимых страхов. Любимый вид из окна мало-помалу разогнал морок, рожденный жутким сном. Феликс любовался городом, таким родным и привычным, и чувствовал, как мысли его постепенно приходят в порядок.