Нянька

Её руки такие сильные, её тело такое высокое, что я даже сопротивляться не могу — меня как будто поездом сбило и теперь несет к обрыву. Мы огибаем еще один угол, и тут я вижу их — блондинка и рыжая. На лице последней не осталось и следа былой любви — она скалится, словно дикий зверь. Блондинка, напротив, серьезна и сосредоточена. Она смотрит, как третья тащит меня к ним и лишь краем уха улавливает щебетание подружки слева от себя. Здесь дома так жмутся друг к другу, что дворы совсем узкие. Тут много деревьев и детская площадка со спичечный коробок, хоккейная коробка еле умещается между двух пятиэтажек, и за этой хоккейной коробкой тополя такие высокие и густые, что закрывают собой обзор, и единственная причина, почему я вижу этих двоих — правильный угол. Но чем дальше, тем гуще листва и ниже ветки, там кустарник — выше человеческого роста, и места хватает исключительно для важных персон — охотников и жертвы.

Я начинаю скулить, но третья сильнее стискивает кулак на моей шкирке и рычит:

—  Заткнись.

Она буквально швыряет меня, и мы оказываемся под сводом тополей, скрытые от всего мира кустарником с одной стороны, хоккейной коробкой — с другой и стеной дома — с третьей. То немногое пространство, что открыто посторонним, становится таковым лишь под определенным углом. Здесь сумрачно и тихо. Я понимаю, что теперь мне остается надеяться лишь на чудо.

—  Ну, всё, шалава… — говорит третья.

Я оборачиваюсь и молюсь, что хоть кто-нибудь из случайных прохожих не останется равнодушным. Но никаких случайных прохожих в половину третьего дня нет и быть не может. Я пячусь назад. Сердце колотит грудную клетку изнутри и оглушает меня, сбивает ориентиры и заставляет захлебываться воздухом. Я судорожно бегаю взглядом от лица к лицу, и паника накрывает меня с головой. Ох, как сейчас будет больно.

Похоже, я просчиталась.

Слышу всхлипывания — это я сама. Они звучат, как не мои. Пульс — двести, руки ходят ходуном, по спине пот течет.

—  Оставьте меня… — блею я.

—  Тебе сказали оставить Тимура в покое? — визжит рыжая из-за спины блондинки, которая еле заметно морщится от визгливого голоса подружки. Блондинка идет на меня, как бык — у неё не столько желание поквитаться за обиды своей соплеменницы, сколько личная вендетта, поскольку Тимуру хватило ума наподдавать её братьям. Я почти задыхаюсь — перед глазами плывут черные круги. Я слышу стук своих зубов. Не хочу, чтобы меня били. Я безумно боюсь боли. Блондинка открывает рот, изрыгая мерзости и угрозы, но я не слышу её слов — они и звуки всего окружающего мира тонут в невидимой вате, потому как вижу…

… она стоит у борта хоккейной коробки и смотрит прямо на меня. Своим единственным глазом она внимательно всматривается в мое лицо, и её тело вздрагивает, выбрасывая кадры один за другим — вот она поворачивает голову, вот её рука выворачивается, словно в судороге, она запрокидывает голову назад и хрустит позвонками, а в следующее мгновение жуткое лицо, возвращаясь в исходную позицию, разрывается маской беззвучного крика, а черная дыра ее рта становится бездной.

Дальше все происходит так быстро, что умещается в короткий миг жизни, который я уже не забуду никогда — тварь делает шаг, выгибая колено назад, а не вперед, с мерзким хрустом выворачиваемого сустава, а в следующее мгновение она оказывается прямо перед лицом блондинки, выбрасывая кадры. Рука твари поднимается на уровень лица, выворачивается ладонью вверх — чудовище делает резкий выпад. Черная рука, с тонкими обугленными пальцами, сгоревшей плотью и кожей, обожженной так, что местами сверкают кости, одним рывком вперед — три пальца из пяти оказывается у неё во рту. Я давлюсь воздухом, рыжая и третья непонимающе открывают рты и округляют глаза, пока блондинка, неестественно широко раскрыв рот, захлебывается, даваясь пустотой. Воздух в моих легких становится камнем, когда я вижу прозрачную слизь, стекающую по уголкам рта блондинки. Блондинка хрипит и булькает, даваясь фалангами обугленной плоти, захлебываясь густой слизью. Черные пальцы — все глубже в горло, глаза девушки становятся огромными — она чувствует смерть, но не видит её. Тварь смотрит в обезумевшее лицо, и рваная кожа на её голове оживает — она ощетинивается иглами на концах, и десятки щупалец устремляются к голове, нацеливаясь на правый глаз…

—  Нет… — тихо шепчу я.

Тварь резко оборачивается, смотрит на меня, и под взглядом её глаза — мутного, с расплывчатым краем сгнившей радужки — я чувствую свой желудок у меня в горле. Я сдавленно скулю, закрывая рот рукой. Тварь резко поворачивает лицо к блондинке, у которой синеют губы, и выворачивает голову набок, как внимательная псина. Я чувствую вибрацию, исходящую от неё, чувствую, как от неё несет могильным холодом и сладковатым смрадом смерти. Тварь напрягает руку, впивается большим пальцем в щеку блондинки, и та сдавленно хрипит.

А потом отрывает её от земли.