Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
184 мин, 41 сек 1959
— Здравствуйте, — говорю я и тут же опускаю глаза в пол, заливаясь красным. Снова быстрый взгляд на мужчину. — Тимур дома?
Мужчина несколько долгих секунд смотрит на меня, а затем уходит в дом с тем же шаркающим звуком.
Я еле стою на ногах. Я снова оборачиваюсь на маму и вижу, как её трясет. Бедная, бедная моя мама. Сколько дерьма уже выпало на её долю. И сколько еще предстоит? Перевожу взгляд на свои руки — ходуном ходят. Сердце прямо под кадыком, и мне безумно страшно. Я закрываю глаза и молюсь — где-то там, в длинных петляющих коридорах и закоулках моего больного мозга, задраиваю люки, запираю заслонки и опускаю перископ — моя воспаленная фантазия слишком долго командовала парадом, а потому теперь мне нужно спрятаться, нужно залечь на дно, уйти с радаров.
Сейчас мне нужна реальность. Нужна, как никогда. Не такая, какой я хочу её видеть, а во всей своей красе — такой, какая есть.
Тимур, злой и заспанный смотрит на меня — я даже не заметила, как он вышел. Смотрит и молчит. Я вглядываюсь в него и ужасно боюсь того, что сейчас произойдет. Он застегивает ярко-красную толстовку и опускает глаза:
— Тебе чего?
Но вместо ответа, я хватаю его за куртку и тащу за порог. Он вываливается на улицу:
— Эй… — возмущается он.
Но мне его возмущения не интересны — я смотрю на свою мать, и те секунды я не забуду никогда: одна — мамин зрачок прикован ко мне, две — мама опускает ресницы, три — её веки поднимаются в замедленной съемке и…
Она переводит взгляд на Тимура!
Она пытается улыбнуться, но её бледное лицо кривится от подступающих слёз, а затем она начинает плакать — в её слезах столько боли, столько облегчения, что Тимур видит это издалека. Он смотрит на то, как рыдает моя мать, а затем переводит взгляд на меня:
— Она все узнала, да? — спрашивает он. Его лицо белеет, глаза распахиваются. — Что-то случилось? Что случилось, Тань?
Но вместо ответа я закрываю руками лицо и плачу.
Спасибо тебе, тот, кто сидит за голубым занавесом неба.
Спасибо.
Послесловие.
Спустя двадцать лет.
Тимур открывает глаза и кладет руку на вторую половину кровати — она пуста. Не до конца проснувшись, он не сразу понимает, что это значит, но спустя несколько коротких ударов сердца он обретает способность мыслить и скидывает с себя сон вместе с одеялом.
Её нет.
Он подскакивает и зовет её — тихо, шепотом, чтобы не разбудить детей, спящих в соседней комнате:
— Таня…
Никто не отвечает.
Он накидывает штаны, выбегает из спальни и бежит по коридору в комнату к детям — это первое место, где он боится увидеть её посреди ночи безо всяких причин. Открывает дверь детской, заходит, оглядывается — её здесь нет. Две кроватки — в них сопящие носики, крохотные ручки под пухлыми щеками, ножки в разноцветных пижамах. Здесь огромный ящик с игрушками и комод с детским бельем. Жены здесь нет.
Он тихонько закрывает за собой дверь и идет по коридору.
— Таня… — шепчет он, заглядывая в следующую комнату.
Второй этаж пуст.
Лестница и первый этаж — он слышит тихое поскуливание. Ему нужна пара секунд, чтобы понять — звук идет из кухни. Он бежит туда, залетает в широкую арку и застывает в проходе — она сидит в углу, сжавшись в трясущийся ком и тихонько воет, закрывая лицо руками. Тимур подбегает к ней, и она начинает кричать громче, чувствуя его рядом.
— Тихо, тихо… — шепчет он, закрывая её собой, обнимая хрупкое тело, заходящееся в истерике. — Где, Тань?
Она трясется, она вытягивает руку и указывает на угол напротив. Он оборачивается — там никого нет.
Для него нет.
… мерзкая черная тварь засела в углу под самым полотком и теперь корчится, глядя на них — её коротит, её пробивает, да так сильно, словно все электричество мира пустили по её венам, её мертвый глаз сверкает расплывшимся в глазном яблоке зрачком и ищет её. Таня, хрупкая и трясущаяся, съеживается, чувствуя на себе её взгляд. Черные пальцы твари впиваются в стены, колени и локти гнутся, словно резиновые, а черный череп вьется тонкими щупальцами…
От этого никуда не деться.
От неё не скрыться.
Она навсегда.
— Иди ко мне, — говорит Тимур, и поднимает жену с пола. Та впивается в его плечи холодными пальцами. Он обнимает её, он тянет хрупкое тело на себя, принимая её истерику, как должное, забирая её страхи, отгораживая её от страшного чудовища своей спиной. — Все хорошо, Танюш, все в порядке. Сейчас доберемся до таблеток, и все будет хорошо. Тише, тише…
Мужчина несколько долгих секунд смотрит на меня, а затем уходит в дом с тем же шаркающим звуком.
Я еле стою на ногах. Я снова оборачиваюсь на маму и вижу, как её трясет. Бедная, бедная моя мама. Сколько дерьма уже выпало на её долю. И сколько еще предстоит? Перевожу взгляд на свои руки — ходуном ходят. Сердце прямо под кадыком, и мне безумно страшно. Я закрываю глаза и молюсь — где-то там, в длинных петляющих коридорах и закоулках моего больного мозга, задраиваю люки, запираю заслонки и опускаю перископ — моя воспаленная фантазия слишком долго командовала парадом, а потому теперь мне нужно спрятаться, нужно залечь на дно, уйти с радаров.
Сейчас мне нужна реальность. Нужна, как никогда. Не такая, какой я хочу её видеть, а во всей своей красе — такой, какая есть.
Тимур, злой и заспанный смотрит на меня — я даже не заметила, как он вышел. Смотрит и молчит. Я вглядываюсь в него и ужасно боюсь того, что сейчас произойдет. Он застегивает ярко-красную толстовку и опускает глаза:
— Тебе чего?
Но вместо ответа, я хватаю его за куртку и тащу за порог. Он вываливается на улицу:
— Эй… — возмущается он.
Но мне его возмущения не интересны — я смотрю на свою мать, и те секунды я не забуду никогда: одна — мамин зрачок прикован ко мне, две — мама опускает ресницы, три — её веки поднимаются в замедленной съемке и…
Она переводит взгляд на Тимура!
Она пытается улыбнуться, но её бледное лицо кривится от подступающих слёз, а затем она начинает плакать — в её слезах столько боли, столько облегчения, что Тимур видит это издалека. Он смотрит на то, как рыдает моя мать, а затем переводит взгляд на меня:
— Она все узнала, да? — спрашивает он. Его лицо белеет, глаза распахиваются. — Что-то случилось? Что случилось, Тань?
Но вместо ответа я закрываю руками лицо и плачу.
Спасибо тебе, тот, кто сидит за голубым занавесом неба.
Спасибо.
Послесловие.
Спустя двадцать лет.
Тимур открывает глаза и кладет руку на вторую половину кровати — она пуста. Не до конца проснувшись, он не сразу понимает, что это значит, но спустя несколько коротких ударов сердца он обретает способность мыслить и скидывает с себя сон вместе с одеялом.
Её нет.
Он подскакивает и зовет её — тихо, шепотом, чтобы не разбудить детей, спящих в соседней комнате:
— Таня…
Никто не отвечает.
Он накидывает штаны, выбегает из спальни и бежит по коридору в комнату к детям — это первое место, где он боится увидеть её посреди ночи безо всяких причин. Открывает дверь детской, заходит, оглядывается — её здесь нет. Две кроватки — в них сопящие носики, крохотные ручки под пухлыми щеками, ножки в разноцветных пижамах. Здесь огромный ящик с игрушками и комод с детским бельем. Жены здесь нет.
Он тихонько закрывает за собой дверь и идет по коридору.
— Таня… — шепчет он, заглядывая в следующую комнату.
Второй этаж пуст.
Лестница и первый этаж — он слышит тихое поскуливание. Ему нужна пара секунд, чтобы понять — звук идет из кухни. Он бежит туда, залетает в широкую арку и застывает в проходе — она сидит в углу, сжавшись в трясущийся ком и тихонько воет, закрывая лицо руками. Тимур подбегает к ней, и она начинает кричать громче, чувствуя его рядом.
— Тихо, тихо… — шепчет он, закрывая её собой, обнимая хрупкое тело, заходящееся в истерике. — Где, Тань?
Она трясется, она вытягивает руку и указывает на угол напротив. Он оборачивается — там никого нет.
Для него нет.
… мерзкая черная тварь засела в углу под самым полотком и теперь корчится, глядя на них — её коротит, её пробивает, да так сильно, словно все электричество мира пустили по её венам, её мертвый глаз сверкает расплывшимся в глазном яблоке зрачком и ищет её. Таня, хрупкая и трясущаяся, съеживается, чувствуя на себе её взгляд. Черные пальцы твари впиваются в стены, колени и локти гнутся, словно резиновые, а черный череп вьется тонкими щупальцами…
От этого никуда не деться.
От неё не скрыться.
Она навсегда.
— Иди ко мне, — говорит Тимур, и поднимает жену с пола. Та впивается в его плечи холодными пальцами. Он обнимает её, он тянет хрупкое тело на себя, принимая её истерику, как должное, забирая её страхи, отгораживая её от страшного чудовища своей спиной. — Все хорошо, Танюш, все в порядке. Сейчас доберемся до таблеток, и все будет хорошо. Тише, тише…
Страница 49 из 50
