Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
524 мин, 59 сек 14343
Мои руки примерзают к клавиатуре. Она никогда раньше не говорила, как звали ее маму, и я никогда об этом не спрашивал. Теперь мне не надо спрашивать. Теперь я должен просто заменить чем-то оглушительную тишину, в которую падаю, падаю, падаю…
— Кларисса Литтл? — произношу, наконец, я. — Или Кэссиди?
Исузу задумывается. Размышляет над возможностью того и другого.
— Ковальски, — произносит она, наконец, возвращая мне мое сердце.
Она вручает его мне, точно подарок на День Отца.
Между прочим, «отдел одежды для скороспелок» «отделом одежды для скороспелок» не называется. По крайней мере, официально. В«JCPenney» он называется«Самое то», в «Kmart» — «Большое сердце», в «Marshall Fields» — «Вес пера». В «Сирсах» есть целая линия, она называется«Барби & Кенмор», а в «Target» эти вещи продаются под девизом«Достигая Звезд».
— Это какого размера, блин? — интересуется скороспелка женского пола, совершающая покупки рядом с нами.
Она кивает в сторону вывески над проходом, в котором мы стоим. «Самое то», — гласит вывеска, которая висит прямо у нас над головами — довольно высоко.
— Мало, блин, по жизни оскорблений, — бормочет скороспелка, тыча пальцем в сторону другой таблички, установленной примерно на уровне ее глаз.
«НЕ ШУМИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА», гласит табличка. Ниже изображен приоткрытый рот с клыками и кисть руки, вероятно, отделенная от тела. Указательный палец прижат к губам, что должно означать: «Ш-ш-ш-ш!»
— Козлы недоеные, блин, фашисты, раздолбай… — продолжает бормотать скороспелка. — О-о, а вот это клево. Какой размер? — она выхватывает у меня из рук блузку; по-моему, эта блузка очень пойдет Исузу.
Я не сопротивляюсь. Я не так глуп. К тому же я вполне уверен, что блузка будет ей велика, поскольку вышеупомянутая леди ростом мне по грудь, в то время как макушка Исузу почти достает мне до подбородка.
— Блин, — сообщает скороспелка, изучив ярлычок, после чего швыряет блузку вместе с вешалкой через плечо — вероятно, с целью уронить и то, и другое на пол.
— Извините, — говорю я, ловя блузку прежде, чем та касается кафельной плитки.
— Да пошел ты, — отвечает скороспелка, обходя меня, чтобы излить свою радость по другую сторону стойки.
Кровать Исузу застлана. Это первый дурной знак.
Возвратившись из своей последней экспедиции в «Пенни» с несколькими сумками новой одежды, я вижу приоткрытую дверь ее спальни и убранную кровать. Исузу никогда не застилает кровать, если я ей не напоминаю. И я никогда ей не напоминаю, потому что сам тоже не заправляю постель. Последний раз, когда она заправляла кровать, имел место как раз перед нашей поездкой в Фэрбенкс — даже до того, как она узнала, что эта поездка намечается. Я обнаружил ее в ванной с сумкой, полной всевозможного барахла, которую она запихивала в открытое окно. Она собрала все, что могла вытащить из своего гардероба, со своих полок, из буфетов в кухне, где я держу ее человеческую пищу. Она планировала сбежать под покровом дня, пока я сплю. Но закат застал ее с сумкой, застрявшей на полпути к окну ванной.
— Эй, мисс Трупер, — окликнул я ее. — Собрались на каникулы?
В то время я был больше удивлен, чем встревожен — от злости из-за того, каким серьезным было ее личико. На сей раз оно выглядит не менее серьезным; она выходит из кухни, в одной руке хлебный нож, благодаря которому состоялось наше знакомство, в другой — бутылка-четвертинка из-под «Экстрим-бальзама», наполненная бензином. На плече висит моток удлинительного шнура длиной несколько ярдов. Она нацепила на себя все черные вещи, которые у нее есть, и намазала лицо черным гуталином.
— Так сегодня концерт негритянской песни? — говорю я. — А я не знал.
— Очень смешно, папа, — отвечает она и сухо добавляет. — Ха-ха-ха.
— Как я понимаю, ты что-то задумала. Можно мне…
— Я хочу их найти, — перебивает она.
— Кого?
— Их.
— Их?!
До меня все еще не доходит.
— Ты не подержишь? — тихо спрашивает она, вручая мне хлебный нож, и направляется в двери, в то время как я стою где стоял, любуясь собственным отражением в лезвии ножа.
Длина лезвия — примерно один фут, с одной стороны зазубрины.
— Ключ? — она протягивая мне руку.
И тут мне становится ясно. Они. Убийцы Клариссы. Она собирается найти и убить убийц своей матери — с помощью этого ножа, с помощью бензина, или, может быть, просто связать их удлинителем и оставить на улице, чтобы солнце само убило их. Она стала старше, выше и сильнее, чем была, когда попыталась провернуть это со мной и потерпела неудачу, но мне эти перспективы все еще не внушают оптимизма. Немного везения плюс физическая сила, скажем, О. Дж. Симпсона — и она, пожалуй, сможет отправить одного из них в могилу раньше срока. Я имею в виду, намного раньше.
— Кларисса Литтл? — произношу, наконец, я. — Или Кэссиди?
Исузу задумывается. Размышляет над возможностью того и другого.
— Ковальски, — произносит она, наконец, возвращая мне мое сердце.
Она вручает его мне, точно подарок на День Отца.
Глава 17
Похоже, Исузу стала вырастать из своей одежды куда быстрее, чем прежде. Мне кажется, что ее косточки вытягиваются с пугающей быстротой. И еще мне кажется, что мы стали проводить в «JCPermey», в отделе одежды для скороспелок, куда больше времени, чем обычно, покупая то одно, то другое.Между прочим, «отдел одежды для скороспелок» «отделом одежды для скороспелок» не называется. По крайней мере, официально. В«JCPenney» он называется«Самое то», в «Kmart» — «Большое сердце», в «Marshall Fields» — «Вес пера». В «Сирсах» есть целая линия, она называется«Барби & Кенмор», а в «Target» эти вещи продаются под девизом«Достигая Звезд».
— Это какого размера, блин? — интересуется скороспелка женского пола, совершающая покупки рядом с нами.
Она кивает в сторону вывески над проходом, в котором мы стоим. «Самое то», — гласит вывеска, которая висит прямо у нас над головами — довольно высоко.
— Мало, блин, по жизни оскорблений, — бормочет скороспелка, тыча пальцем в сторону другой таблички, установленной примерно на уровне ее глаз.
«НЕ ШУМИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА», гласит табличка. Ниже изображен приоткрытый рот с клыками и кисть руки, вероятно, отделенная от тела. Указательный палец прижат к губам, что должно означать: «Ш-ш-ш-ш!»
— Козлы недоеные, блин, фашисты, раздолбай… — продолжает бормотать скороспелка. — О-о, а вот это клево. Какой размер? — она выхватывает у меня из рук блузку; по-моему, эта блузка очень пойдет Исузу.
Я не сопротивляюсь. Я не так глуп. К тому же я вполне уверен, что блузка будет ей велика, поскольку вышеупомянутая леди ростом мне по грудь, в то время как макушка Исузу почти достает мне до подбородка.
— Блин, — сообщает скороспелка, изучив ярлычок, после чего швыряет блузку вместе с вешалкой через плечо — вероятно, с целью уронить и то, и другое на пол.
— Извините, — говорю я, ловя блузку прежде, чем та касается кафельной плитки.
— Да пошел ты, — отвечает скороспелка, обходя меня, чтобы излить свою радость по другую сторону стойки.
Кровать Исузу застлана. Это первый дурной знак.
Возвратившись из своей последней экспедиции в «Пенни» с несколькими сумками новой одежды, я вижу приоткрытую дверь ее спальни и убранную кровать. Исузу никогда не застилает кровать, если я ей не напоминаю. И я никогда ей не напоминаю, потому что сам тоже не заправляю постель. Последний раз, когда она заправляла кровать, имел место как раз перед нашей поездкой в Фэрбенкс — даже до того, как она узнала, что эта поездка намечается. Я обнаружил ее в ванной с сумкой, полной всевозможного барахла, которую она запихивала в открытое окно. Она собрала все, что могла вытащить из своего гардероба, со своих полок, из буфетов в кухне, где я держу ее человеческую пищу. Она планировала сбежать под покровом дня, пока я сплю. Но закат застал ее с сумкой, застрявшей на полпути к окну ванной.
— Эй, мисс Трупер, — окликнул я ее. — Собрались на каникулы?
В то время я был больше удивлен, чем встревожен — от злости из-за того, каким серьезным было ее личико. На сей раз оно выглядит не менее серьезным; она выходит из кухни, в одной руке хлебный нож, благодаря которому состоялось наше знакомство, в другой — бутылка-четвертинка из-под «Экстрим-бальзама», наполненная бензином. На плече висит моток удлинительного шнура длиной несколько ярдов. Она нацепила на себя все черные вещи, которые у нее есть, и намазала лицо черным гуталином.
— Так сегодня концерт негритянской песни? — говорю я. — А я не знал.
— Очень смешно, папа, — отвечает она и сухо добавляет. — Ха-ха-ха.
— Как я понимаю, ты что-то задумала. Можно мне…
— Я хочу их найти, — перебивает она.
— Кого?
— Их.
— Их?!
До меня все еще не доходит.
— Ты не подержишь? — тихо спрашивает она, вручая мне хлебный нож, и направляется в двери, в то время как я стою где стоял, любуясь собственным отражением в лезвии ножа.
Длина лезвия — примерно один фут, с одной стороны зазубрины.
— Ключ? — она протягивая мне руку.
И тут мне становится ясно. Они. Убийцы Клариссы. Она собирается найти и убить убийц своей матери — с помощью этого ножа, с помощью бензина, или, может быть, просто связать их удлинителем и оставить на улице, чтобы солнце само убило их. Она стала старше, выше и сильнее, чем была, когда попыталась провернуть это со мной и потерпела неудачу, но мне эти перспективы все еще не внушают оптимизма. Немного везения плюс физическая сила, скажем, О. Дж. Симпсона — и она, пожалуй, сможет отправить одного из них в могилу раньше срока. Я имею в виду, намного раньше.
Страница 83 из 146
