Обращенные

Моя мама еще не сказала, что на десерт, и я представляю, как она смотрит на меня — смотрит очень внимательно, осуждая меня за то, что я смеюсь бог знает над чем. Она снова упрет кулаки в бедра; она начнет нетерпеливо покачивать ногой; если я буду ждать достаточно долго, она спросит: «Что вас так насмешило, сударь?»

Вот что я ожидаю увидеть, когда, наконец, перестаю смеяться и снова смотрю на нее.

Вместо этого я получаю представление о том, как будет выглядеть восковая фигура моей матери. Ее лицо застыло, равно как и все тело. И тогда я понимаю, что она увидела. Она увидела мои клыки, когда я смеялся.

— Мама?

Никакого ответа.

— Мама, с тобой все в порядке?

Тишина.

И тогда я это делаю. Удар уже нанесен, и теперь я, черт возьми, могу сделать и все остальное. Я касаюсь ее руки своей ледяной ладонью. Она вздрагивает. Замирает. Я снимаю очки, чтобы она увидела мои обсидиановые глаза.

— Мама…  — начинаю я. — Я должен кое-что тебе сказать.

— Персиковый коблер, — произносит она, убирая свою руку.

— Что?

— Персиковый коблер, — повторяет она, возвращаясь к столу, туда, где стоит ее прибор. — На десерт — персиковый коблер.

— Мама…

— Ты озяб, — добавляет она, — присаживайся.

Я сокращаю расстояние между нами. Я подумываю о том, чтобы коснуться ее плеча — но не делаю этого. Вместо этого я отодвигаю стул, на котором должен сидеть.

— Выглядит потрясающе, — говорю я, пожирая глазами натюрморт. — Не стоило так утруждаться.

Я смотрю на прядь ее волос, которая покачивается передо мной, над ее тарелкой, над ее стейком от Дельмонико, все еще источающим пар, над ее вилкой и ножом, которые вонзаются в мясо, но не шевелюсь, даже не пытаюсь.

— Как Дракула? — произносит она, когда, наконец, оживает и осмеливается снова посмотреть на меня.

— В общем, да, — отвечаю я, — но они там слишком много всего нагородили.

Она продолжает бросать короткие взгляды в сторону, когда думает, что я на нее не смотрю. Там, куда она поглядывает, лежит нож, и мне любопытно, собирается ли она ударить меня — если подумает, что ей придется защищаться от собственного сына. И тут меня осеняет. Я кладу руку на сияющее лезвие ножа.

— Вот, например, — я беру нож и держу его так, чтобы она видела меня и мое отражение в лезвии. — Как думаешь, каким образом Бела Лугоши причесывался, если не мог видеть себя в зеркале?

Моя мать улыбается, я тоже, но одними губами. Никаких клыков. Как скажет несколько лет спустя Кенни Роджерс, вы знаете, когда спрятать, а когда показать. В конце концов, во мне, похоже, погибает игрок.

— Как? — спрашивает она, и я рассказываю.

Она спрашивает меня, на что похож мир, когда смотришь на него такими глазами, которые все как один расширенный зрачок. Что чувствуешь, когда кожа такая холодная.

— Мир свят, — говорю я. — Мир выглядит осиянным. Все в зареве. Все пылает. И чувствуешь, что все связано со всем, и ты тоже со всем связан. Как и все остальные.

— Как у буддистов, — говорит моя мать, не без злости. Так или иначе, у меня возникает ощущение: будь у нее выбор, кем быть ее сыну — вампиром или буддистом, — моя мать не задумываясь выбрала бы клыки, а не инь и ян. — Сын миссис Томпсон, Билли, тоже стал буддистом.

— Нет, — уверяю я ее, — нет, я просто пью кровь.

— Вот и славно, — отвечает она. — Потому что, знаешь, они болтают о мире и любви, а на самом деле такие противные… Сын миссис Томпсон, Билли, даже отказывается есть мясо.

— Я тоже больше не могу есть мясо, — говорю я. — И отварную кукурузу в початках не могу.

— Просто отлично. Ты не можешь. Билли Томпсон не хочет…  — она на миг замолкает. — Знаешь, как он называет куриный суп?

Я пожимаю плечами.

— «Чай из трупа», — сообщает моя мать. — Он собственную мать до слез доводит. Честно говоря, я никогда не думала, что буддисты бывают такими противными.

Мне приходит в голову, что это касается скорее Билли Томпсона, чем буддизма, и уже готов сказать ей об этом, но не говорю. Потому что на самом деле это касается не Билли и не буддизма; это касается вещей, о которых не стоит говорить с вампиром. Вот к чему все идет. Чтобы не говорить о том, откуда я беру кровь, которую пью, и что я делаю с порожней тарой.

— Мама? — говорю я.

— Да, дорогой?

— Тебе очень не хватает папы?

Ее лицо становится лицом человека, который не представлял, что вампиры могли быть настолько противными. Не могу сказать, чтобы мне этого хотелось.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Я…

— Конечно, я тоскую без твоего отца. Я плакала на его похоронах, Марти. В отличие от некоторых.

Теперь моя очередь удивляться тому, насколько люди бывают противными.

— Я…

— Это был твой отец. Даже Билли Томпсон плакал на похоронах своего отца.

Опять Билли Томпсон. Я уже начинаю ненавидеть это имя. И что-то нашептывает мне — то ли маленькая птичка, то ли маленькая мышка, разумеется, летучая — что в ближайшем будущем меня потянет на восточную кухню.