Вампиры в большом городе незаметны. Лишь немногим открываются их тайны. Маша — обычная студентка, которой придется против ее воли провести целый день с вампиром. После этого ее жизнь круто изменится.
16 мин, 33 сек 10008
Машу бил озноб. Она тяжело дышала, заворожено глядя на Алекса. На вид ему было чуть больше тридцати. Черные гладкие волосы, зачесанные назад, бледное красивое лицо — то, что она приняла за эксцентричность, оказалось обычным вампирским обликом. Алекс взял с блюда на столе гранат, острым ногтем взрезал кожуру. Белые длинные пальцы вонзились в мякоть, раскрыв плод наподобие цветка. Красные зернышки на белой ладони, красные капельки сока в уголках рта — Маша вдруг осознала, что это не нарезка эффектных крупных планов, а реальность. Вампиры существуют! И один из них сидит перед ней.
— Вы меня… выпьете? — шепотом спросила Маша.
— Мы давно уже не трогаем людей, — Алекс слизнул зернышко граната с ладони, — пьем крыс, коров — на скотобойнях работают сплошь наши люди. А если и пьем человеческую кровь, — он приподнял бокал из черного оникса, словно чокаясь с кем-то невидимым, — то платим за это деньги. Вы приходите в наши частные донорские центры, сдаете столько, сколько хотите — все законно. А еще мы тратим огромное количество денег на создание положительного имиджа, потому что собираемся в ближайшие несколько лет заявить о своем существовании. Все это, — он кивнул на постеры фильмов, — наша работа. Люди должны привыкнуть к тому, что мы похожи на них: так же радуемся, печалимся, плачем и смеемся.
— А как же все эти легенды, осиновые колы, нападения по ночам, разрытые могилы?
— А как же века инквизиции, костры и охота на ведьм? — парировал Алекс.
— Мы все стали цивилизованней и политкорректнее. И люди, и вампиры. Темные и дикие времена закончились. Пора научиться жить вместе. Вот, возьми, — Алекс вытащил из-под стола черную сумку и протянул ее Маше.
Девушка поставила сумку на журнальный столик возле дивана, открыла ее и восхищенно присвистнула, вытащив видеокамеру.
— Ух, какая! Это же «Nikon» последней модели! Я о такой мечтала! Она мне даже снилась пару раз! — девушка радостно засмеялась, прижав к себе камеру.
— Самая лучшая, — скромно сказал Алекс.
— Это подарок для тебя, кроме гонорара, разумеется.
— Правда? — восхищенно выдохнула она.
— Нет, это слишком дорого, я не могу принять такой… — Возражения не принимаются! — перебил ее Алекс.
«Тебе еще и не такие подарки полагаются! Если бы ты только знала, как много я тебе не додал!» — мысленно добавил он.
— А теперь включи ее, будешь просто ходить за мной и снимать. Ну что, готова?
— Да, — Маша направила камеру на Алекса.
Она совсем успокоилась, словно всегда знала о существовании вампиров.
— Отлично! — Алекс пригладил черные волосы, поправил галстук и сказал:
— Здравствуйте! Я — Алекс, мне сто тридцать лет, и я — вампир!
Мертвая память оживает только в музыке и танце. Голос скрипки чертит огненный круг, за которым остаются клыкастые чудовища. А внутри круга языки пламени рисуют красивое мужское лицо, бледное, с черными волосами, зачесанными назад. Кто он? Как его зовут? Еще немного — и она вспомнит!
— Иди ко мне! Через огонь и стон чужой горькой крови. Иди! — шепотом умоляет Оленька.
Только бы скрипач не опустил смычок! Танцевать яростно, танцевать, пока не упадешь! Жиденькие аплодисменты, звонкие монетки падают в скрипичный футляр.
— Я устал, Оленька! — шепчет скрипач, — давай передохнем минутку!
— Нет, пожалуйста! — Оленька сжимает тонкие руки в умоляющем жесте.
— Они вернутся! Эти чудовища.
— Иди, поешь, милая, — говорит тетя Маша — буфетчица из скромного кафе-стекляшки в подземном переходе.
Крупная, с синими тенями на веках, с белыми крашеными волосами, собранными в высокую башню, оставшуюся неизменной еще со времен цековских спецбуцфетов семидесятых годов, с большими сильными руками — тетя Маша держит всех в узде. Она главный судья подземного перехода. Всех завсегдатаев кафе она считает своими детьми: их у нее много. Спившиеся музыканты, непризнанные гении, честные и оттого бедные юристы — она всех выслушает, накормит, даст денег в долг. Даже смуглые кавказцы торгующие рядом с кафе цветами, не решаются спорить с тетей Машей: побаиваются ее тяжелой руки и уважают за честность и справедливость.
Время от времени она выходит из кафе, держа в крупных руках маленькую тарелочку с бутербродами или пирожными и чашку кофе.
— Поешь, Оленька, — тетя Маша подзывает «безумную балерину» — как называют ее завсегдатаи кафе, насильно заставляет девушку поесть.
— Садысь, дэвачка, — сердобольный кавказец пододвигает балерине пустой ящик.
Оленька изящно присаживается на краешек. Светлые, когда-то красивые волосы, собраны под грязной вязаной шапкой, рваная куртка с чужого плеча, серые мужские брюки, тяжелые, слишком большие для нее ботинки. Серые глаза все время смотрят вдаль, словно выискивают кого-то в толпе спешащих к метро людей.
— Сколька ей лэт? — тихо спрашивает кавказец у тети Маши.
Он здесь новенький и смотрит на Оленьку с интересом.
— Никто не знает, — тихо отвечает тетя Маша.
— Я здесь лет десять работаю, а она все эти годы танцует, помилуй нас, Господи! — всхлипывает тетя Маша, крестясь.
— Вы меня… выпьете? — шепотом спросила Маша.
— Мы давно уже не трогаем людей, — Алекс слизнул зернышко граната с ладони, — пьем крыс, коров — на скотобойнях работают сплошь наши люди. А если и пьем человеческую кровь, — он приподнял бокал из черного оникса, словно чокаясь с кем-то невидимым, — то платим за это деньги. Вы приходите в наши частные донорские центры, сдаете столько, сколько хотите — все законно. А еще мы тратим огромное количество денег на создание положительного имиджа, потому что собираемся в ближайшие несколько лет заявить о своем существовании. Все это, — он кивнул на постеры фильмов, — наша работа. Люди должны привыкнуть к тому, что мы похожи на них: так же радуемся, печалимся, плачем и смеемся.
— А как же все эти легенды, осиновые колы, нападения по ночам, разрытые могилы?
— А как же века инквизиции, костры и охота на ведьм? — парировал Алекс.
— Мы все стали цивилизованней и политкорректнее. И люди, и вампиры. Темные и дикие времена закончились. Пора научиться жить вместе. Вот, возьми, — Алекс вытащил из-под стола черную сумку и протянул ее Маше.
Девушка поставила сумку на журнальный столик возле дивана, открыла ее и восхищенно присвистнула, вытащив видеокамеру.
— Ух, какая! Это же «Nikon» последней модели! Я о такой мечтала! Она мне даже снилась пару раз! — девушка радостно засмеялась, прижав к себе камеру.
— Самая лучшая, — скромно сказал Алекс.
— Это подарок для тебя, кроме гонорара, разумеется.
— Правда? — восхищенно выдохнула она.
— Нет, это слишком дорого, я не могу принять такой… — Возражения не принимаются! — перебил ее Алекс.
«Тебе еще и не такие подарки полагаются! Если бы ты только знала, как много я тебе не додал!» — мысленно добавил он.
— А теперь включи ее, будешь просто ходить за мной и снимать. Ну что, готова?
— Да, — Маша направила камеру на Алекса.
Она совсем успокоилась, словно всегда знала о существовании вампиров.
— Отлично! — Алекс пригладил черные волосы, поправил галстук и сказал:
— Здравствуйте! Я — Алекс, мне сто тридцать лет, и я — вампир!
Мертвая память оживает только в музыке и танце. Голос скрипки чертит огненный круг, за которым остаются клыкастые чудовища. А внутри круга языки пламени рисуют красивое мужское лицо, бледное, с черными волосами, зачесанными назад. Кто он? Как его зовут? Еще немного — и она вспомнит!
— Иди ко мне! Через огонь и стон чужой горькой крови. Иди! — шепотом умоляет Оленька.
Только бы скрипач не опустил смычок! Танцевать яростно, танцевать, пока не упадешь! Жиденькие аплодисменты, звонкие монетки падают в скрипичный футляр.
— Я устал, Оленька! — шепчет скрипач, — давай передохнем минутку!
— Нет, пожалуйста! — Оленька сжимает тонкие руки в умоляющем жесте.
— Они вернутся! Эти чудовища.
— Иди, поешь, милая, — говорит тетя Маша — буфетчица из скромного кафе-стекляшки в подземном переходе.
Крупная, с синими тенями на веках, с белыми крашеными волосами, собранными в высокую башню, оставшуюся неизменной еще со времен цековских спецбуцфетов семидесятых годов, с большими сильными руками — тетя Маша держит всех в узде. Она главный судья подземного перехода. Всех завсегдатаев кафе она считает своими детьми: их у нее много. Спившиеся музыканты, непризнанные гении, честные и оттого бедные юристы — она всех выслушает, накормит, даст денег в долг. Даже смуглые кавказцы торгующие рядом с кафе цветами, не решаются спорить с тетей Машей: побаиваются ее тяжелой руки и уважают за честность и справедливость.
Время от времени она выходит из кафе, держа в крупных руках маленькую тарелочку с бутербродами или пирожными и чашку кофе.
— Поешь, Оленька, — тетя Маша подзывает «безумную балерину» — как называют ее завсегдатаи кафе, насильно заставляет девушку поесть.
— Садысь, дэвачка, — сердобольный кавказец пододвигает балерине пустой ящик.
Оленька изящно присаживается на краешек. Светлые, когда-то красивые волосы, собраны под грязной вязаной шапкой, рваная куртка с чужого плеча, серые мужские брюки, тяжелые, слишком большие для нее ботинки. Серые глаза все время смотрят вдаль, словно выискивают кого-то в толпе спешащих к метро людей.
— Сколька ей лэт? — тихо спрашивает кавказец у тети Маши.
Он здесь новенький и смотрит на Оленьку с интересом.
— Никто не знает, — тихо отвечает тетя Маша.
— Я здесь лет десять работаю, а она все эти годы танцует, помилуй нас, Господи! — всхлипывает тетя Маша, крестясь.
Страница 2 из 5
