Одиночество

С того раза я в драки с мертвухами не лезу. Тогда и они не трогают. Ругаться только на них начинаю, да зубоскалить. В последнее время моду взял анекдоты пошлые рассказывать. Мертвуха тогда усмехается. Чувствует, сволочь, что в глубине души я ее побаиваюсь, но не трогает. Силен я для нее. Так и уходит прочь. Медленно, не оборачиваясь.

Я после первой встречи боялся, что мертвуха вернется за мной ночью. Дождется пока засну, и выпьет из меня тепло. А потом понял, что им до меня нет дела. Они в поисках чего-то другого рыщут. Бродят по улицам, заглядывают в окна домов, но сами в здания никогда не заходят.

По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы мертвуха в дом вошла. И вечером тоже их не видел. Мертвухи обычно часов до пяти по городу бродят, а потом деваются куда-то.

Я все хочу как-нибудь проследить за одной из них. Но пока не решаюсь.

Опасно с такими вещами шутить.

Только я подумал о мертвухе, как по голове ударила банка пепси. Не очень больно — банка пустая и легкая. Скорее, обидно.

Я поднимаю голову наверх автоматически. Бессмысленно ожидать, что кто-то нарочно кинул в меня банкой. Если только это не новый вид сумасшествия: обычно двинутые сидят по своим пещеркам и молчат. Художница была самой нормальной.

Я успеваю подумать о том, чтобы плюнуть на все и вернуться за девчонкой. Силком вытащить ее на улицу и будь что будет.

А потом все мысли разлетаются врассыпную. Потому что с балкона третьего этажа на меня с любопытством смотрит женское лицо. Оно наполовину скрыто за круглыми солнечными очками. Длинные темные волосы взъерошены так, словно женщина только что встала с постели.

Мне нравится ее распахнутая черная ветровка и белая майка — достаточно тонкая, чтобы можно было разглядеть напряженные соски.

Не носит лифчик. Мысль об этом возбуждает.

Больше я не могу ничего разглядеть — мешает балконная перегородка.

— Ты чего? — спрашиваю я, потирая ушибленную макушку.

— Этих старух стоит опасаться, — говорит она, и я буквально кончаю от ее низкого хрипловатого голоса.

Он обволакивает тело.

— Знаю, — достаю вторую сигарету.

Стараюсь не показывать волнение.

Долго чиркаю зажигалкой, не сводя глаз с женщины. Боюсь, что она исчезнет.

— Спустишься? — спрашиваю я, надеясь, что в этот раз мне повезет, и покровитель двинутых окажется милостив ко мне.

— Лень, — она облокачивается на перила. Майка еще сильнее обтягивает грудь. Я даже могу различить темные круги сосков.

Плутовка… — Кинь сигарету, — просит она.

Я нехотя отвожу взгляд от завораживающей картины. Засовываю зажигалку в полупустую пачку и бросаю в раскрытые ладони девушки. А потом наблюдаю, как изящные пальцы вытаскивают сигарету. Как подносят ко рту.

Чирк зажигалкой.

Вдох.

Пауза.

Выдох.

Чувствую, как мозг плывет, и заставляю себя сфокусироваться на ее солнечных очках. Они достаточно уродливы и это позволяет мне немного успокоиться. Боюсь сорваться и спугнуть женщину. Или девушку. Из-за очков я не могу понять, сколько ей лет.

— Ты давно здесь стоишь? — я смотрю точно в центр ее темных очков, борясь с желанием опустить взгляд к груди. Никотин дерет горло. Слишком глубоко затягиваюсь. Надо успокоиться.

— Я видела, как ты выходил от Ирмы.

Так вот как зовут девчонку. Ирма.

— Что ты там делал? — голос у нее строгий. Будто я ученик, сбежавший с урока, а она учительница, которая меня подловила.

— Предлагал пойти со мной. Ирма твоя подруга?

Вместо ответа женщина делает затяжку и с шумом выдыхает. Смотрится это вульгарно. Редким женщинам идет курение.

Мне хочется повторить свой вопрос, но я помню о том, что произошло в доме художницы. Поэтому терпеливо молчу.

— Разве ты не знаешь, что она никогда не выходит из дома? — ее вопрос больше напоминает утверждение. По крайней мере, удивления в ее голосе точно нет.

А затем лицо женщины резко меняется.

— Быстро поднимайся ко мне! — бросает она, прежде чем исчезнуть с балкона.

Кручу головой по сторонам, не понимая, что могло так напугать. А потом замечаю. Это на горизонте, там, за городской больницей. И оно разрастается.

Черт. Дело дрянь.

Я забегаю в дом и успеваю захлопнуть входную дверь, как мимо проносится первая ударная волна.

Ощущаю дрожание стен, слышу дребезжание стекол.

Бегу по лестнице, на третий этаж. Хватаюсь рукой за перила, перемахиваю через ступеньки. Пробегаю мимо подъездного окна.

Вторая волна выбивает стекла. Осколки со звоном рассыпаются по полу.

Я уже на третьем.

— Быстрее! — новая знакомая распахивает дверь.

Я влетаю в прихожую.

Снаружи нарастает гул. Он смешивается с грохотом бетона и хрустом стекол. Со скрежетом крыш и треском деревьев.

Пыль, камни, осколки, мусор — ветер швыряет их о стены домов, забрасывает в разбитые окна, закручивает в дикой пляске.

Само пространство разрывается в клочья, пульсируя в агонии. Тьма просачивается сквозь раны. Заполняет щели, пустоты.

И вопль. Вопль. Вопль.

Словно лампочный мальчик пришел за мной. Пришел, чтобы убить. Как убил я.

Вижу свет его лампы. Тусклый, едва пробивающийся сквозь толщу пыли.