Однажды в Вустере

— А какой именно я профессии? — спрашиваю деланно удивленно.

Мне самому чертовски интересно, кем меня считают в криминальном мирке провинции.

Эд, называемый плюшевым из-за легкого пуха по всему лицу, отводит глаза.

— Доктор, — наконец выдавливает он.

Очень хочется достать из кармана замотанный в тряпочку глаз покойного Биггса и посмотреть им на Эда: интересно, как вытянется его лицо?

Но я одобрительно хлопаю Эда по плечу, бросаю — Верно. Ридли Холл, медицина, — и ухожу.

Я снимаю комнату на Кравл-стрит, в левом крыле дома с номером семь, что под зеленой крышей: как раз над мистической лавкой мадам Лиллиан. Старая гадалка денно и нощно трясется над хрустальным шаром и всерьез верит, что мистические потоки энергии от ее бижутерии положительно влияют на соседей. И могут повредить недоброжелателям. Я всецело ее поддерживаю, иногда, за общим завтраком, поддакиваю и делюсь некими якобы откровениями из снов. Поэтому цена съема у меня гораздо ниже, чем у соседа в правом крыле. Сосед, военный чин невысокого ранга на пенсии после ост-индской кампании, говорит мало, и видим мы его редко. Лишь однажды он поинтересовался, где это я приобрел такой замечательный загар, уже не в британских ли колониях. Узнав, что всему виной Египет, а в оружии и лошадях я совсем не разбираюсь, он потерял ко мне интерес.

Да, страна пирамид дала мне загар, лихорадку и сумку набитую безделушками. Глиняные и керамические божки, как Египта, так и смежных с ним Ассирией, Ниневией и прочих Мидоперсов, как-то сразу привлекли внимание мадам Лиллиан.

— Не оригиналы, не храмовая утварь, ну что вы. Просто искусные копии, — совершенно искренне ответил я тогда, поглаживая статуэтку крылатого быка.

Мадам не поверила.

Убеждать я не стал.

А получив от меня в подарок несколько особенно уродливых идолов, мадам перестала наведывается ко мне в гости в мое отсутствие. Кажется, она стала мне в чем-то доверять.

А может просто наткнулась на несколько книг с символикой каббалы и решила оставить меня в покое.

Вообще, все началось десять лет назад.

Тогда я был юн, грезил наукой и мистикой, исследовал теологию и оккультные науки — все до чего могла дотянуться моя душа. Самым большим открытием стало познание истины — а именно то, что вся гигантская куча навоза под названием оккультизм в основном ересь и плод богатого воображения шарлатанов. Вторым открытием и еще большим удивлением стало нахождение нескольких жемчужин в этой смердящей куче. Открытия не делаются случайно, как не рождаются случайно великие законы. Упади яблоко на голову не Ньютону, что годами исследовал законы природы, а беспутному студиозусу-гуляке, ничего бы не произошло. Шишка, не более. Так и в моем случае — ростки странного, неподвластного, выходящего за рамки, однажды все-таки взошли. Ведь я посвятил этому многие годы.

И тогда я впервые увидел ее. Схему.

Рисунок на истлевшем пергаменте говорил о некоем мистическом создании. А продававший ее мне хиромант клятвенно уверял, что это служит для вызова волшебного слуги. Он ошибался. Но схема — работала.

Криво, косо, с кучей условий, часть из которых я так и не смог определить.

И схема не вызывала волшебного слугу, голема, или кобольда.

Она просто приоткрывала крохотную щелочку в другой мир.

Каюсь, увиденное сначала было списано мной на воскуриваемый опий и вонь от свечей из змеиного жира с примесью гашиша. Окошечко открылось на неполную минуту. И как завороженный я смотрел на грустного усатого человечка в шляпе и с тростью. Как он падает, встает, снова падает, как гонятся за ним полицмейстер, и как веселее смеются люди в громадном зале. Потом видение пропало.

А повторить опыт мне не удавалось почти полгода, а когда я понял, что именно надо, в моей жизни возникли Сирия, Греция, Эфиопия, Тибет, и, наконец, Египет.

Зато потом… примерно раз в месяц, я смотрел картины другого мира. Иногда слышал звуки, изредка — странную музыку. Однажды — о, небывалая удача подвигнувшая меня к новым исследованиям — в крохотную щелку внезапным сквозняком занесло пустой стаканчик из странной бумаги. Как завороженный я смотрел на невероятно яркие цвета синего и красного с надписью 'Пепси'.

Если оно могло попадать оттуда ко мне, значит, я мог воспользоваться чем-то полезным, принадлежащим другому миру.

Но окошко в иной мир открывалось редко, лишь несколько определенных дней в месяц, ингредиенты достать было нелегко, мои денежные запасы таяли, а банковские хранилища с золотом иного мира все не попадались.

Жилище мое — прихожая, общая комнатка для редких гостей и рабочий кабинет, были обычной холостяцкой берлогой. Всего было в меру: простые и удобные вещи намекали на средний достаток. Но изредка, вечерами, когда гостей никак не ожидалось, рабочий кабинет преображался.