Окна Воздушных Замков

Замирая в десятке сантиметров от открытого рта ребенка, он нашептывал едва слышные и монотонные слова латыни, которые с каждым мгновением становились неразборчивее и тише до тех пор, пока не сорвались на хрип, вырывающийся из горла вместе с каплями крови, капающими прямо в рот лежащего мальчика. Постепенно они становились крупнее и превратились в поток крови, перетекающий изо рта в рот. Пальцы Дэмиена судорожно дрогнули, разжимаясь и отпуская лицо ребенка… тело чуть пошатнулось, но руки мальчика резко дернулись и заключили в своих ладонях лицо мужчины, не позволяя прекратить поток. Он быстро глотал кровь, переполняющую рот и стекающую по краям губ, по щекам, к шее и плечам. Почти давясь вязкой алой субстанцией, мальчик сомкнул губы, когда в его рот скатилась последняя капля, а тело мужчины с тяжелым ударом упало на пол.

Эдвард наблюдал за этим внимательно и маниакально ловил каждый момент. Отвратительное зрелище не было лишено завораживающей своей яркостью красоты. Что-то было в этом несомненно прекрасное и настолько же ужасное, отталкивающее и притягивающее одновременно. Вязкая кровь заполняла собой маленький рот ребенка, и, когда начинала вытекать из него, тот начал глотать ее, содрогаясь всем телом.

Подойдя к телу мужчины, лежащему на полу, Эдвард склонился, окидывая взглядом лицо, так и не успевшее стать знакомым. Тело буквально на глазах теряло свой карамельный оттенок кожи, бледнея и покрываясь трупной синевой. Эдвард выпрямился, услышав глухой кашель от мальчика, лежавшего на кушетке. Тело билось в судорогах, а окровавленные губы жадно ловили воздух, дрожа и иногда словно растягиваясь в нервной улыбке.

Утробный крик — и мальчик резко привстал, упираясь позади себя руками, тяжело дыша. Еще один крик, более звонкий и громкий; сильный кашель, будто пытающийся вырвать легкие, и сгустки почти черной крови. Он зажал рот рукой, сдерживая их, крепко зажмурив глаза. Еще одна судорога — и мальчик согнулся почти пополам, ложась на бок. Дрожь в его теле постепенно утихала, исчезая вместе с судорогами и кашлем.

Эдвард подошел к небольшому столику и, взяв с него несколько кусков марли, налил в глубокую чашу немного воды. Вернувшись к мальчику, он неуверенно прикоснулся к нему, проводя кончиками пальцев по голове, отводя светлые прядки от лица, ловя себя на мысли, что имеет совершенно разное отношение к Дэмиену, которое напрямую зависит от его тела. Хотя есть одно неизменное в этом отношении — он не верит ему. Не верил никогда, с самой первой встречи с белокурой и милой девочкой, давшей ему то, предназначение чего он и сам не знает… лишь забава, сколько ни думай об этом. Проходя через дни, недели, месяцы, годы или столетия, многое теряется во времени.

А этот ребенок… он бы мог вскрыть его, облегчив участь, ведь смерть неизбежна. Эдвард бы мог пожалеть тело, умирающее в муках, но предпочитал разрезать мертвую плоть, а не живую, а также предпочитал за многим просто наблюдать.

Эдвард даже не вздрогнул, когда узкая ладонь обхватила его запястье, крепко сжимая.

— Никогда не думал, что может быть так больно… все предыдущие тела не имели ран или каких-либо изъянов, — приподнявшись, произнес мальчик хриплым голосом, полным неестественных металлических оттенков.

Дэмиен испытывал все эмоции и ощущения тех тел, что забирал себе. Это было лишь парой мгновений, в которых проносилось все, что когда-то было, от первого вздоха при рождении до последнего крика ужаса; от боли царапины до лучиков счастья. Но все это исчезало и растворялось в его сущности, становясь мельчайшей песчинкой в огромных песочных часах.

— Изъянов? — Эдвард помог ему сесть, придерживая за плечи.

— Да, мальчик был нем… ему выжгли голосовые связки за то, что он нагрубил, — зажимая горло рукой, Дэмиен внутренне успел досконально изучить тело, восполнить недостающее и узнать, что оно пережило.

— Людям свойственно демонстрировать свою силу на слабых, истязая и показывая им их место… хотя в сущности они сами заблуждаются, видя свой камень под ногой — олимпом, — ровно говорил Эдвард, отжав марлю и протирая ею лицо мальчика, стирая с него остатки крови.

— А у тебя все-таки слишком изощренное мировоззрение, — мальчик обрел сущность Дэмиена, отражающуюся в его глазах сотнями оттенков, и его усмешку. — Другого бы на твоем месте точно вывернуло наизнанку, а ты смотрел на это с явным интересом.

— Нет ничего прекраснее переплетения жизни и смерти, и нет ничего отвратительнее их ликов.

Первый нежный снег покрывал темную дорогу белым покровом. Слишком хрупко и тонко, легкими касаниями. Первые снежинки тонули в грязи, но вскоре она замерзла, не в силах сопротивляться их холодным душам.