Фандом: Питер Пэн. Что, если Венди, Джон и Майкл на самом деле никуда не улетали?
11 мин, 55 сек 14343
Джордж приносит цветы каждый день. Миссис Дарлинг не хватает выдержки сказать ему, чтобы прекратил бессмысленную трату денег, ведь это же сумасшедшие расходы — цветы в Лондоне зимой. Они повсюду — не хватает ваз, и она ставит очередной букет в бутылку, ещё один — в бидон из-под молока, третий находит себе место в ковшике, четвертый — в старой собачьей миске… Они засыхают, осыпаются трухой, а Джордж приносит ещё и ещё. Каждый день.
Очнувшись глубокой ночью в детской, миссис Дарлинг удивляется — непривычно обнаружить гулкую, неуютную тишину и две пустые кроватки. Не слышно сопения Майкла, не сучит ногами по простыне вечно куда-то бегущий воголову сне Джон. Та, на которой еще вечером уснула Венди, занята ею, и это кажется совершенно неправильным. Это пугает. Её пугает и сама эта комната: окно нараспашку, подоконник засыпанный снегом, обои — обои особенно, узоры на них, словно калейдоскоп с мутными зелёными стекляшками, которые складываются то русалками, то феями, то какими-то многорукими чудовищами. Зубы стучат от холода, пусть она и укутана в три одеяла и плед. Комната покрывается изморозью — или просто это кажется, просто это перед глазами пелена… И запах какой-то странный. И целое море цветов.
Дети всё еще в больнице, Джордж говорит, что они пока не проснулись, и поэтому врачи против визитов. Наверное, дети не знают, что рама треснула, что окно теперь не закрыть, что дома теперь безопасно. Втайне друг от друга мистер и миссис Дарлинг то и дело распахивают его пошире. Но дети не возвращаются. В доме стоит странный, пугающий запах. Он повсюду, а в детской просто невозможно вдохнуть. Мистер и миссис Дарлинг считают, что совершенно необходимо принести цветы. Ещё больше цветов.
Ветер рвёт распахнутые створки.
Миссис Дарлинг спит сидя, привалившись к стене, закутавшись с ног до головы в одеяла.
Часто задумчиво гладит стену: бездумно, механически, и стена кажется теплее хрупкого детского тельца, укрытого с головой двумя шерстяными одеялами на кровати Майкла. Откинув одеяла, миссис Дарлинг обнаруживает только охапку сухих листьев, сложенных так, чтобы придать накрытой одеялом листве форму человеческого тела. Миссис Дарлинг теряется в догадках, кто бы мог это сделать.
Однажды ночью выцветшая зелёная стена оживает, цветы на ней словно приходят в движение, лепестки дрожат. Миссис Дарлинг закрывает глаза — показалось.
— Это хорошо, что вы держите окна открытыми. У вас здесь такой странный запах, — раздаётся перезвон колокольчиков.
— Я не знаю, откуда он берется, — жалуется стене миссис Дарлинг. — Джордж покупает свежие цветы каждый день, а запах все сильнее. Поэтому здесь всегда приходится держать окно открытым.
Миссис Дарлинг поднимает взгляд. На подоконнике сидит удивительное существо — миниатюрная, крошечная девочка в зеленом платьице из листьев. По-детски болтает ногами, хмурит лобик, кожа её покрыта странного серовато-зелёного оттенка чешуей. Она словно мерцает в тени.
— Я всё-таки сошла с ума, — грустно улыбается миссис Дарлинг. — Мне кажется, со мной разговаривает фея.
Наутро Джордж, едва выслушав её, нанимает кэб, и они едут в лечебницу. Госпиталь Святой Марии Вифлеемской в Бромли гостеприимно распахивает для них двери, и запирает их на засов прямо перед лицом миссис Дарлинг, выпустив на волю её мужа.
— Милая, здесь тебе обязательно помогут, — клянётся он.
И впервые в жизни миссис Дарлинг ему не верит.
Время останавливается, стрелка часов прилипает к циферблату намертво. Воздух вязкий, липкий, влажный — не вдохнуть. Свесившаяся с кроватки детская ручка в странных пятнах. Почерневшие пальчики. В её палате три лишних койки, их не видят врачи, но она-то знает, знает, что они есть. Мечутся по полу сухие листья. Как много их кружится вокруг, не разглядеть ни лиц, ни стен в этом вихре, листва забивается в лицо, не даёт дышать. Взгляду никак не зацепиться за ускользающую реальность, за расплывающиеся очертания предметов. Что-то постоянно вонзается в сгиб её локтя, она засыпает — слава богу, без снов, а наутро остаются синяки.
Джордж навещает её каждый день, но цветов больше не приносит. Первое время она спрашивает, как там дети, почему нет вестей из госпиталя. Проснулись ли Венди и Джон? А Майкл?
— Нет, милая, к ним пока ещё нельзя, — снова опускает взгляд на носы своих начищенных ботинок мистер Дарлинг, будто пытается найти там что-то стоящее.
Ей не становится лучше. Она много спит. С каждым новым утром в Бромли лица детей в памяти теряют чёткость. Сейчас она едва может вспомнить их имена.
Однажды Джордж забывает её навестить.
Его нет несколько дней. Она сходит с ума, она мечется по палате, бьётся в запертую дверь. Пожилой участливый доктор в пенсне уговаривает её поесть, а затем, видимо, устав уговаривать, снова оцарапывает ей руку уколом. Через полчаса она послушно съедает склизкую овсянку и ложится спать, хотя ещё светло.
Очнувшись глубокой ночью в детской, миссис Дарлинг удивляется — непривычно обнаружить гулкую, неуютную тишину и две пустые кроватки. Не слышно сопения Майкла, не сучит ногами по простыне вечно куда-то бегущий воголову сне Джон. Та, на которой еще вечером уснула Венди, занята ею, и это кажется совершенно неправильным. Это пугает. Её пугает и сама эта комната: окно нараспашку, подоконник засыпанный снегом, обои — обои особенно, узоры на них, словно калейдоскоп с мутными зелёными стекляшками, которые складываются то русалками, то феями, то какими-то многорукими чудовищами. Зубы стучат от холода, пусть она и укутана в три одеяла и плед. Комната покрывается изморозью — или просто это кажется, просто это перед глазами пелена… И запах какой-то странный. И целое море цветов.
Дети всё еще в больнице, Джордж говорит, что они пока не проснулись, и поэтому врачи против визитов. Наверное, дети не знают, что рама треснула, что окно теперь не закрыть, что дома теперь безопасно. Втайне друг от друга мистер и миссис Дарлинг то и дело распахивают его пошире. Но дети не возвращаются. В доме стоит странный, пугающий запах. Он повсюду, а в детской просто невозможно вдохнуть. Мистер и миссис Дарлинг считают, что совершенно необходимо принести цветы. Ещё больше цветов.
Ветер рвёт распахнутые створки.
Миссис Дарлинг спит сидя, привалившись к стене, закутавшись с ног до головы в одеяла.
Часто задумчиво гладит стену: бездумно, механически, и стена кажется теплее хрупкого детского тельца, укрытого с головой двумя шерстяными одеялами на кровати Майкла. Откинув одеяла, миссис Дарлинг обнаруживает только охапку сухих листьев, сложенных так, чтобы придать накрытой одеялом листве форму человеческого тела. Миссис Дарлинг теряется в догадках, кто бы мог это сделать.
Однажды ночью выцветшая зелёная стена оживает, цветы на ней словно приходят в движение, лепестки дрожат. Миссис Дарлинг закрывает глаза — показалось.
— Это хорошо, что вы держите окна открытыми. У вас здесь такой странный запах, — раздаётся перезвон колокольчиков.
— Я не знаю, откуда он берется, — жалуется стене миссис Дарлинг. — Джордж покупает свежие цветы каждый день, а запах все сильнее. Поэтому здесь всегда приходится держать окно открытым.
Миссис Дарлинг поднимает взгляд. На подоконнике сидит удивительное существо — миниатюрная, крошечная девочка в зеленом платьице из листьев. По-детски болтает ногами, хмурит лобик, кожа её покрыта странного серовато-зелёного оттенка чешуей. Она словно мерцает в тени.
— Я всё-таки сошла с ума, — грустно улыбается миссис Дарлинг. — Мне кажется, со мной разговаривает фея.
Наутро Джордж, едва выслушав её, нанимает кэб, и они едут в лечебницу. Госпиталь Святой Марии Вифлеемской в Бромли гостеприимно распахивает для них двери, и запирает их на засов прямо перед лицом миссис Дарлинг, выпустив на волю её мужа.
— Милая, здесь тебе обязательно помогут, — клянётся он.
И впервые в жизни миссис Дарлинг ему не верит.
Время останавливается, стрелка часов прилипает к циферблату намертво. Воздух вязкий, липкий, влажный — не вдохнуть. Свесившаяся с кроватки детская ручка в странных пятнах. Почерневшие пальчики. В её палате три лишних койки, их не видят врачи, но она-то знает, знает, что они есть. Мечутся по полу сухие листья. Как много их кружится вокруг, не разглядеть ни лиц, ни стен в этом вихре, листва забивается в лицо, не даёт дышать. Взгляду никак не зацепиться за ускользающую реальность, за расплывающиеся очертания предметов. Что-то постоянно вонзается в сгиб её локтя, она засыпает — слава богу, без снов, а наутро остаются синяки.
Джордж навещает её каждый день, но цветов больше не приносит. Первое время она спрашивает, как там дети, почему нет вестей из госпиталя. Проснулись ли Венди и Джон? А Майкл?
— Нет, милая, к ним пока ещё нельзя, — снова опускает взгляд на носы своих начищенных ботинок мистер Дарлинг, будто пытается найти там что-то стоящее.
Ей не становится лучше. Она много спит. С каждым новым утром в Бромли лица детей в памяти теряют чёткость. Сейчас она едва может вспомнить их имена.
Однажды Джордж забывает её навестить.
Его нет несколько дней. Она сходит с ума, она мечется по палате, бьётся в запертую дверь. Пожилой участливый доктор в пенсне уговаривает её поесть, а затем, видимо, устав уговаривать, снова оцарапывает ей руку уколом. Через полчаса она послушно съедает склизкую овсянку и ложится спать, хотя ещё светло.
Страница 2 из 4
