Фандом: Ориджиналы. Бальдр вернется, жить будет с Хёдом у Хрофта в чертогах, в жилище богов — довольно ли вам этого? Старшая Эдда. Прорицание вёльвы…
11 мин, 9 сек 7477
Лофт обнаруживается в одном из пары шезлонгов, поставленных прямо в снег на крыше.
— Садись, мальчик… Их споры надолго.
Йохан покорно садится рядом и принимает большую холодную бутылку эля. Кожа Лофта снова кажется синей, но сейчас все вокруг синее — снег, замерзшее озеро, темные вершины и небо над ними…
Некоторое время они сидят, молча глядя на бледный круг луны, пока хрусткую тишину не нарушает негромкий шелест, и Йохан ощущает несильный толчок в плечо сзади. Лофт досадливо морщится, не глядя протягивает руку и звонко шлепает кого-то, кажется, по морде:
— Ёри, не приставай!
Шелест растворяется в тишине вместе с шипением, но обернувшийся Йохан видит только странный след в снегу, ведущий обратно к люку.
Четверть бутылки спустя морозный воздух вдруг начисто вышибает из Йохана хмель.
— Что это было?
Лофт улыбается, по-прежнему глядя на далекую, засыпанную снегом горловину.
— Ты о чем?
— Вот это все, что это такое?! На меня вдруг грохнулся кусок снега величиной со слона, и я сошел с ума?!
— Нет, с ума ты не сошел.
— Кто эти люди внизу?
— Они не люди.
— Что?!
Лофт наконец поворачивает к нему лицо, на котором к синему цвету прибавились темные узорные линии и явственно красный блеск глаз.
— Ты вообще ничего не понимаешь, да?
Его голос так спокоен, что Йохан перестает пялиться в красноту зрачков.
— Тебе мама в детстве сказки читала? Про древних богов?
— Сегодня…
— Двенадцатая ночь, — кивает Лофт.
— А значит…
— Сходятся два мира.
— Погоди… Но в сказках говорится, что был этот…
— Рагнарек? Точно, был. Я помню.
— Почему же тогда Туннар… он же… он же…
— Ну да, Тор.
— Он же должен был умереть!
Лофт тяжело вздыхает.
— Знаешь, вот чем мне люди Мидгарда всегда напоминали названную родню? Своей удивительной способностью видеть только вход и никогда не видеть выхода. А я тебе уже, кажется, сказал, что выходов, как правило, много? Но вы же даже одного не видите! Изумительное сходство…
Он залпом допил остаток эля из керамической бутыли и с размаху зашвырнул ее вниз.
— Каждый год… каждый долбанный год я должен быть здесь и ждать, когда появится мой скорбящий братец и его занудная триединая дикая приятельница! А, да! Чуть не забыл, еще должен быть один смертный, такой как ты… И каждый долбанный год он появляется, напивается в дерьмо и рассказывает смертному горестную сагу о своей несбывшейся, безвременно почившей любви!
— Но он же не виноват… Погоди, это же ТЫ виноват, что этот ваш Хёд умер! И чего ты теперь яришься-то?!
— Да потому что Хёд его жив-живехонек!
Йохан, подскочивший было с шезлонга, плюхается обратно.
— Как «живехонек»?
Йотун закатывает глаза, полыхающие алым, к темному небу.
— Ты стоял у камина?
— Да…
— Ты видел доску со стихами?
— Э-э-э… ну…
— Он, блять, читает это долбанное пророчество этой выжившей из ума дохлой дуры вот уже которое столетие подряд! Бальдр вернется, жить будет с Хёдом у Хрофта в чертогах, в жилище богов… Что, б л я д ь, непонятного?! Один влюбленный идиот которое столетие каждый год является ко мне на Йоль пьяным подарочком, второй влюбленный идиот которое столетие сидит в комнате на втором этаже, играется с рунами, вырезанными на костях дракона, и ведь все время Перт выбрасывает, везучий сукин сын, любую руну мог достать, какую захочет, не глядя! И ждет, когда до первого влюбленного идиота хоть что-то дойдет…
Йохан некоторое время молчит. Потом осторожно спрашивает:
— Ну… может, это потому, что там… в пророчестве… про Бальдра… а его тут нет…
— Я понятия не имею, где шляется самый-светлый-ас-на-свете, то еще самодовольное уебище…
Йохан оторопело прихлебывает из своей бутылки:
— И что, шансов у них, чего, хрен десятых? О! Давай я пойду и расскажу Тору!
Лофт мотает головой:
— Он уже пьян, как полено.
— А завтра?
— Он исчезает с рассветом.
— Блять.
— Да.
Они сидят в тишине, пока лунный диск не начинает закатываться за западную вершину. Йохан смотрит на покрытого узорами йотуна и почему-то ужасно его жалеет. Кошмар… год за годом… одно и то же… и этих двоих жалко…
— Слушай… А если я приду через год? Пока он еще не совсем в лоскуты… И расскажу ему?
Даже сквозь красноту диких глаз ему видно глубокая уверенность.
— Ты все забудешь.
— Ну так, еб твою мать, сделай так, чтобы не забыл!
— Чтобы не забыл… — шепчет Лофт и протягивает к нему синюю руку. — Чтобы не забыл… — и туго прихватывает волосы. — Чтобы не забыл… — и целует черными губами, смертельным холодом… прямо в самое сердце…
Ночью у входа в больницу никого нет. Поэтому высокий черноволосый мужчина неторопливо и аккуратно кладет второго на ступени и тихонько целует закрытые веки…
— Надежды, конечно, мало… Но вдруг ты вспомнишь… Ты вспомнишь… меня?
— Садись, мальчик… Их споры надолго.
Йохан покорно садится рядом и принимает большую холодную бутылку эля. Кожа Лофта снова кажется синей, но сейчас все вокруг синее — снег, замерзшее озеро, темные вершины и небо над ними…
Некоторое время они сидят, молча глядя на бледный круг луны, пока хрусткую тишину не нарушает негромкий шелест, и Йохан ощущает несильный толчок в плечо сзади. Лофт досадливо морщится, не глядя протягивает руку и звонко шлепает кого-то, кажется, по морде:
— Ёри, не приставай!
Шелест растворяется в тишине вместе с шипением, но обернувшийся Йохан видит только странный след в снегу, ведущий обратно к люку.
Четверть бутылки спустя морозный воздух вдруг начисто вышибает из Йохана хмель.
— Что это было?
Лофт улыбается, по-прежнему глядя на далекую, засыпанную снегом горловину.
— Ты о чем?
— Вот это все, что это такое?! На меня вдруг грохнулся кусок снега величиной со слона, и я сошел с ума?!
— Нет, с ума ты не сошел.
— Кто эти люди внизу?
— Они не люди.
— Что?!
Лофт наконец поворачивает к нему лицо, на котором к синему цвету прибавились темные узорные линии и явственно красный блеск глаз.
— Ты вообще ничего не понимаешь, да?
Его голос так спокоен, что Йохан перестает пялиться в красноту зрачков.
— Тебе мама в детстве сказки читала? Про древних богов?
— Сегодня…
— Двенадцатая ночь, — кивает Лофт.
— А значит…
— Сходятся два мира.
— Погоди… Но в сказках говорится, что был этот…
— Рагнарек? Точно, был. Я помню.
— Почему же тогда Туннар… он же… он же…
— Ну да, Тор.
— Он же должен был умереть!
Лофт тяжело вздыхает.
— Знаешь, вот чем мне люди Мидгарда всегда напоминали названную родню? Своей удивительной способностью видеть только вход и никогда не видеть выхода. А я тебе уже, кажется, сказал, что выходов, как правило, много? Но вы же даже одного не видите! Изумительное сходство…
Он залпом допил остаток эля из керамической бутыли и с размаху зашвырнул ее вниз.
— Каждый год… каждый долбанный год я должен быть здесь и ждать, когда появится мой скорбящий братец и его занудная триединая дикая приятельница! А, да! Чуть не забыл, еще должен быть один смертный, такой как ты… И каждый долбанный год он появляется, напивается в дерьмо и рассказывает смертному горестную сагу о своей несбывшейся, безвременно почившей любви!
— Но он же не виноват… Погоди, это же ТЫ виноват, что этот ваш Хёд умер! И чего ты теперь яришься-то?!
— Да потому что Хёд его жив-живехонек!
Йохан, подскочивший было с шезлонга, плюхается обратно.
— Как «живехонек»?
Йотун закатывает глаза, полыхающие алым, к темному небу.
— Ты стоял у камина?
— Да…
— Ты видел доску со стихами?
— Э-э-э… ну…
— Он, блять, читает это долбанное пророчество этой выжившей из ума дохлой дуры вот уже которое столетие подряд! Бальдр вернется, жить будет с Хёдом у Хрофта в чертогах, в жилище богов… Что, б л я д ь, непонятного?! Один влюбленный идиот которое столетие каждый год является ко мне на Йоль пьяным подарочком, второй влюбленный идиот которое столетие сидит в комнате на втором этаже, играется с рунами, вырезанными на костях дракона, и ведь все время Перт выбрасывает, везучий сукин сын, любую руну мог достать, какую захочет, не глядя! И ждет, когда до первого влюбленного идиота хоть что-то дойдет…
Йохан некоторое время молчит. Потом осторожно спрашивает:
— Ну… может, это потому, что там… в пророчестве… про Бальдра… а его тут нет…
— Я понятия не имею, где шляется самый-светлый-ас-на-свете, то еще самодовольное уебище…
Йохан оторопело прихлебывает из своей бутылки:
— И что, шансов у них, чего, хрен десятых? О! Давай я пойду и расскажу Тору!
Лофт мотает головой:
— Он уже пьян, как полено.
— А завтра?
— Он исчезает с рассветом.
— Блять.
— Да.
Они сидят в тишине, пока лунный диск не начинает закатываться за западную вершину. Йохан смотрит на покрытого узорами йотуна и почему-то ужасно его жалеет. Кошмар… год за годом… одно и то же… и этих двоих жалко…
— Слушай… А если я приду через год? Пока он еще не совсем в лоскуты… И расскажу ему?
Даже сквозь красноту диких глаз ему видно глубокая уверенность.
— Ты все забудешь.
— Ну так, еб твою мать, сделай так, чтобы не забыл!
— Чтобы не забыл… — шепчет Лофт и протягивает к нему синюю руку. — Чтобы не забыл… — и туго прихватывает волосы. — Чтобы не забыл… — и целует черными губами, смертельным холодом… прямо в самое сердце…
Ночью у входа в больницу никого нет. Поэтому высокий черноволосый мужчина неторопливо и аккуратно кладет второго на ступени и тихонько целует закрытые веки…
— Надежды, конечно, мало… Но вдруг ты вспомнишь… Ты вспомнишь… меня?
Страница 3 из 3
