Операция

Бушрут наконец-то (слава богу!) опустил взор и теперь задумчиво изучал свои длинные зеленые пальцы — гибкие и сильные… очень подходящие для того, чтобы крепко сомкнуться на чьем-нибудь мягком податливом горле, мельком подумал Эштон.

— Видите ли, в чем дело, док… Не хочу показаться невежливым, но… Собственно, нам просто больше не к кому обратиться.

Нам больше не к кому обратиться… Ну да, ну да. Эштон обреченно смотрел, как по луже, оставшейся на тротуаре после вчерашнего дождя, ветер гоняет заблудившийся осиновый лист. В ленивой темной воде самодовольно отражался круглый светящийся фонарь — и, наверно, мнил себя при этом огромной желтой луной.

Действительно — они могли бы его, Эштона, попросту похитить, как и в прошлый раз. Стукнуть кирпичом по голове и сунуть в багажник — безо всяких уговоров, церемоний, намеков и экивоков. Но вместо этого подослали к нему Бушрута…  как, видимо, обладающего талантом вежливо, интеллигентно и необоримо убеждать. Или, в случае необходимости — не менее вежливо, интеллигентно и необоримо придушить.

— Пожалуйста, док, — негромко сказал Репейник. — Поедемте с нами. Нам действительно необходимо услышать ваше мнение. Машина тут… за поворотом.

— Меня ждут дома.

— Позвоните и скажите, что вас срочно вызвали в клинику.

Эштон опять вздохнул. На самом деле Кэтрин и Кейт уже два дня гостили у родни в другом городе, и сейчас Эштон был этому только рад. По крайней мере, лгать и вновь выдумывать причину для своей неожиданной ночной отлучки ему не придется.

— Что ж… ладно, пойдемте. Надеюсь, это не займет слишком много времени… Мнение я вам обеспечу, так уж и быть, и даже, может быть, дам совет… но не более того. Не ждите от меня никаких чудес, голубчик.

… Знакомый Эштону старенький «фиат» действительно обнаружился за углом.

Мегавольт сидел за рулем — и ласково полировал рукавом электрическую лампочку, любуясь ей так и этак; при виде подходящих к машине Эштона и Бушрута он спрятал ее в бардачок — и уставился на явившихся пассажиров с мрачным, сердитым неудовольствием, словно на двух брюзгливых старых дев, некстати прервавших нежное романтическое свидание. Бушрут, сложившись по меньшей мере вдвое, каким-то образом втиснулся на заднее сиденье «фиата», Эштон сел спереди — и захлопнул хлипкую на вид дверцу так осторожно и аккуратно, точно она была сделана из фарфора.

— А в чем проявляются осложнения? — спросил он у Бушрута, пока таратайка под немузыкальные насвистывания Мегавольта тряслась по темным вечерним улицам. — Рана загноилась? Когда?

— На второй день.

— Лихорадка есть? Сильная?

— Около ста четырех …. Жаропонижающие почти не помогают. И общее состояние…

— Что?

— Да, короче, паршиво ему.

Исчерпывающее объяснение. Прижимая к себе свой верный кожаный портфель, Эштон перебирал в уме различные диагнозы и возможные варианты развития событий. В том, что рана будет заживать вторичным натяжением, через нагноение, он даже не сомневался — но в чем причина такого сильного жара? Что там опять донимает этого злосчастного парня? Флегмона? Абсцесс? Или, представим самое худшее — анаэробная инфекция, она же газовая гангрена, этот извечный бич военных госпиталей? Перед мысленным взором Эштона встала рана — воспаленная, сочащаяся сукровицей и зловонным серозным гноем… зияющая на опухшем почерневшем плече… которое нужно полосовать лампасными разрезами и вычищать заново… а то и вовсе ампутировать руку — гильотинным, хе-хе, способом… Ясно, что в грязной хибаре на кухонном столе эту операцию не проведешь, так что придется Антиплащу выбирать: либо скоропостижно и в муках откидывать коньки, либо все-таки отдаться на сомнительную милость эскулапов тюремного госпиталя. А может, с надеждой спросил себя Эштон, уже и вовсе выбирать никому ничего не придется? Газовая гангрена, как известно, характеризуется поистине молниеносным течением…

По обеим сторонам шоссе опять тянулись какие-то склады и пустыри; первое время Эштон еще пытался запоминать дорогу, но Мегавольт так стремительно (видимо, не без умысла) крутил баранку, лавируя по каким-то извилистым улочкам и переулкам, что вскоре доктор окончательно потерял счет зигзагам и поворотам. К тому же свет уличных фонарей вскоре остался далеко позади, и вокруг вновь царственно простёрлась непроглядная осенняя тьма глухого пригорода. Вот наконец и знакомый ухабистый проселок, и знакомая приземистая хибарка… На шум подъехавшего автомобиля на крыльцо торопливо выскочила не менее знакомая нелепая фигура с фонарем.

Квага. Все в тех же голубых шортах и кроссовках со светоотражателями — правда, уже слегка замызганных и успевших за прошедшие дни малость пообтрепаться.